Закон тайги



1961

1961, 1968, 1978


  - Куримиха, Куримиха, ответь базе. Куримиха, Куримиха, ответь базе, - удерживая тангетку перед самыми губами, как
заведённый повторял радист, - Куримиха, Куримиха, ответь базе.
Дверь радиорубки распахнулась, на её пороге показался весь озабоченный главный инженер экспедиции и тут же повис громкий вопрос:
- Есть связь с Куримихой?
- С Куримихой связи нет...

 


- Как так нет? – по инерции, даже не радистам, а кому-то в коридоре грубо выговорил главный, хлопнув дверью с той стороны, - Как так нет? Второй день связи нет! О чем вы думаете? Значит, посылайте туда кого-нибудь или сами туда езжайте! Выясняйте в чём дело, в конце концов! – всё ещё слышался голос инженера.
Второй день не было связи с «аммониткой» - экспедиционными складами ВВ – взрывчатых веществ, что находились по другую сторону Угрюма, за поворотом реки в пяти верстах от жилья. Там, на ровной площадке посреди леса, прикрывшись от посёлка горой, дабы случись чего, тот от взрыва не пострадал, стояло несколько капитально срубленных, длинных, похожих на амбары крашенных известью белых складов. Обнесённых в два ряда по периметру заборами из колючей проволоки, внутри которых на цепях бегали собаки.
Охрану несли два мужика, редко выезжающих оттуда, основной обязанностью коих было вовремя накормить псов, да выйти утром и вечером по рации на связь и доложить, что у них всё в порядке. Других забот со службой не было, террористов в стране в те времена совсем не наблюдалось, и на взрывчатку никто не покушался.
Те карабины, что имелись у охранников, спокойно стояли себе в пирамиде в углу служебного помещения, а на полке, прибитой над пирамидой мирно покоились в кобурах пистолеты. Это оружие никто никогда не использовал ни на какие стреляльные дела, поскольку за каждый патрон охрана отвечала если не головой, то своим рабочим местом и по уголовному кодексу.
На дворе был конец ноября, морозы к тому времени уже заворачивали серьёзно, временами подбираясь к сорока. Угрюм ещё на октябрьские встал, основательно промёрз и вниз по реке мимо тех самых складов уже имелась конная дорога, проложенная прямо по льду.

* * *

Начальник складов на «аммонитку» решил поехать сам, с намерением проверить, что там могло случиться. Но ничуть не сомневаясь, что ничего серьёзного – просто отказала рация, такое случалось, хотя и не часто. Скоро он уже возлежал, завернувшись в тулуп в розвальнях на сене, вдыхая лошадиные ароматы, да наблюдая за тем, как убегает назад в темноту дорога. Думая о своём, он вслушивался в скрип снега под полозьями, ритмичный топот копыт и покрики возницы, кои куда больше предназначались людям, идущим в попутном направлении, чем их лошадке.
Наконец посёлок остался позади, последняя улица уткнулась в нижний взвоз, упряжка спустилась по нему к реке и побежала рысью по дороге, чуть притормаживая на надутых ветром застругах и торосах, где коню приходилось поднимать свои ноги повыше.
Морозный рассвет они встречали в пути. Тот народился из-за гор, осветил широкую реку и её высокие лесистые берега, скалы прижимов и россыпи, что местами стекали с гольцов до самой замёрзшей теперь воды, обильно покрытой снегом. У взвоза на «аммонитку» с саней пришлось спрыгнуть, чтобы не насиловать животное и идти сзади пешком, глубоко проваливаясь в скрипучем снегу. Возница на подъёме всё покрикивал на лошадь: «А но-о! Но-о-о! Дава-ай родимая! Пошла-а!», - и сам бежал рядом с санями, путаясь в длинном тулупе, несильно постукивая при этом длинной вожжой коня по крупу до тех самых пор, пока они не поднялись на угор. Там снова сели в сани и поехали, теперь уже по дороге, что тянулась по плоскому предгорью среди некрупного, не так давно наросшего здесь после вырубок леса.
До складов оставалось совсем ничего, когда лошадь вдруг захрапела и взбунтовалась, не желая дальше идти. Возчик ещё пытался гнать её вперёд, начав покрикивать на животину, но та в конце концов встала как вкопанная, потом принялась пятиться назад, чуть не затоптав возницу вместе с пассажиром и, раздувая ноздри, принялась косить на людей налитым кровью глазом.
- Однако чёта таво. Боится чёта, - проговорил возчик негромким голосом, в котором послышались нотки тревоги. Удерживая вожжами коня и поглядывая вперёд, он склонился над передком саней и, пошарив рукавицей в сене, выдернул оттуда топор.
- Дай-ка его мне, - протягивая руку, попросил завскладом и, получив оружие, один пошел вперёд.
Дорога, по которой давно уже никто не ездил, была основательно засыпана свежевыпавшим снегом и совсем не желала держать человека. Тот проваливался на ней в своих валенках при каждом шаге больше чем в полколена, оставляя после себя цепочку глубоких следов.
Выйдя из-за поворота, начальник, наконец, увидел все знакомые до мелочей строения. Он обвёл их взглядом и пока никаких изменений, кроме отдельных мелочей не бросилось ему в глаза. Большие и двустворчатые, сделанные из брусьев обтянутые колючей проволокой насквозь проглядные ворота, за которыми видны были корпуса складов. Справа от них почему-то открытая калитка в периметр, где жили собаки, и присутствие каковых совсем не наблюдалась. Левее ворот рубленное из кругляка здание на две половины, правая из которых служила сторожкой, имевшей перед входом небольшой тамбур, распахнутая настежь дверь которого выходила к дороге. Вторая половина дома была помещением жилым и зеркально отражало служебное. Почти впритык к нему примыкал длинный сарай-дровяник, полный уже наколотых дров. Вся площадка перед домом и воротами ещё недавно чистилась от снега – по периметру образовались ровные сугробики, а к стене дома прислонились метла с пихлом. Но это было не вчера и не сегодня – выпавшая за два дня пороша словно белым саваном обильно прикрыла всю округу.
Но следы имелись. Они густо истоптали всё пространство пред домом и воротами, а один след потянулся к дороге, где шел начальник, но скоро развернулся и удалился обратно. У завсклада ещё мелькнула мысль, что тот, кто ходил, ставил почему-то ноги слишком широко, но он не обратил на неё особого внимания, поскольку всё ждал, что вот сейчас к нему выйдут люди, но вокруг стояла гробовая тишина, и незаметно было никакого шевеления.
Он сделал ещё несколько шагов, выходя на чищенную когда-то сторожами площадку, так и не отрывая взгляда от распахнутой двери тамбура, как вдруг увидел через неё красочный плакат, что висел в служебном помещении на правой стене – дверь в сторожку тоже была открыта. Человек глянул себе под ноги и всмотрелся в следы, которые здесь – на пороше вырисовывались чётче, и вдруг почувствовал пробежавший холод по спине и даже то, как у него на голове поднимается шапка от встающих дыбом волос.
«- Босиком! Босиком ходит!»(1)- пронеслась мысль и бегом погнала его назад к лошади.
- Чё там?- только и успел осведомиться возница, но начальник лишь махнул рукой и шепотом крикнул «Гони!».

* * *

- Как там дела? – задал свой вопрос Главный, глядя на раскрасневшегося завсклада «аммонитки», когда тот влетел к нему в кабинет.
- Не знаю, но, по-моему, беда. Беда! – ответил совершенно ошарашенный увиденным, завсклад. И добавил, - Скорее всего медведь...
- Какой медведь?
- Шатун. Лошадь храпит – не идёт, кругом следы. Ни людей, ни собак, никого. И дверь в сторожку настежь.
- А люди? Люди где? Сторож?? – озабоченно спрашивал инженер.
- Нету никого. Я не видел. Но, однако, он их обоих того. Никаких их следов нету. Я не видел, - повторился завсклад.
- Этого ещё не хватало! - озабоченно проговорил главный и, чуть посидев и подумав, начал звонить в милицию.

* * *

Очередная экспедиция на «аммонитку» двинулась не более чем через сорок минут после того, как оттуда прибыла первая. Упряжка была всё та же, возница тот же, только пассажиров теперь было двое. Володя Каримов – более опытного охотника не нашлось – все в тайге на промысле и милицейский старший лейтенант, носящий фамилию Тапков.
Володю даже несколько покоробило, что именно этот человек пойдёт с ним на медведя. В посёлке его никто не уважал. Хоть и молодой, где-то Володин ровесник, но с долей надменности с людьми, и собаки его не любили. Это давно и всем бросалось в глаза. Даже в поговорку у местных вошло: «мильтон Тапков идёт», если где-то начинали громко лаять собаки.
Он к тому времени как-то отличился – пару собак застрелил, что ему штаны намеривались спустить. Потом объяснительные начальнику милиции писал, почему в населённом пункте принародно стрельбу затеял. Главным оправданием было, что те сами на него напали, но начальнику потом рассказывали, что первая из его жертв просто бежала никого не трогая, но вот захотелось милиционеру из пистолета по ней пульнуть.
Увидев Тапкова, Володя ещё подумал: «Небось послали потому, что шибко здорово собак стрелят.» Но выбора у него не оставалось и он стал обмозговывать как им лучше с порученным делом справится, стараясь настроить себя на встречу с опасным хищником, который уже наверняка лишил жизни нескольких людей.

Лошадь с возницей оставили там же, где до этого она остановилась сама. Охотник зарядил свою курковую двустволку, вынув два патрона из патронташа, что был застёгнут у него на телогрейке, а милиционер передёрнул затвор автомата АК, поставив его на предохранитель. В кобуре, висевшей на ремне подпоясывающем полушубок, у того ещё имелся пистолет ТТ, вполне убойный накоротке по сравнению с «Макаровым» агрегат, а из карманов выглядывали два набитых патронами рожка.
Идя по дороге рядом, они вышли к сторожке и стали обследовать её, опасаясь, что медведь в ней залёг, но там никого не оказалось. На своих местах мирно покоилось оружие, но всё остальное было перевёрнуто, разбросано и разодрано, забрызгано кровью. Через все сени на улицу тянулась широкая кровавая полоса - кто-то кого-то тащил, но там она обрывалась - наваливший за ночь снег не давал понять, куда след потаска потянулся дальше.
Таким же разбомбленным прибывало и жилое помещение, но там повсюду валялся пух и перо от разорванных подушек.
- Глянь! Прямо через окно выпрыгнул, - проговорил Володя, стоя подле него и разглядывая раму, забрызганную кровью – сторож в прыжке порезался об стекло.
Охотник всё пытался представить, что и как здесь произошло, но ему этого сделать, почему-то не удавалось.

Вся видимая жуткая картина: явно задавленный и утащенный куда-то сторож из сторожки, выпрыгнувший прямо через двойные рамы и исчезнувший второй, замёрзшая сгустками кровь и отпечатки кровавых лап на крашеном полу по всему помещению, возбудила людей, привела в состояние если не страха, то немалого опасения за свою жизнь. Но им надо было узнать всё до конца и убийцу разыскать.
След потаска нашелся довольно скоро. Он спускался по тропке к ручью, что бежал неподалёку и где охранники набирали воду. Тропинка была узкой, со специально копанными на ней ступеньками, дабы не скользить, и по ней мог идти только один человек. Охотник, понимая, что его ружьё есть оружие слишком слабое по сравнению с автоматом милиционера, кивком головы и глазами предложил пойти ему первым, но тот негромко, тоном приказа, не терпящего возражений, ответил:
- Иди, иди, давай! Не бойся. Ты опытнее, а я тебя подстрахую.
Володе ничего не оставалось, как самому пойти вперёд.
У ключа, который к тому времени уже замёрз, набитая медведем тропа повернула в заросли мелкого ельника, сдобренного множеством разномастных кустов. Свернув туда и сделав всего несколько шагов, Володя увидел всё.
Не далее чем в полутора десятков метров от него виднелась куча разного лесного хлама, среди которого были видны руки, ноги и обнаженный череп человека, а также части тел тех трёх собак, что ещё два дня назад охраняли периметр склада. Виднелись цветные одеяла и какая-то одежда, а на всём этом сверху, вжимаясь телом в кучу, лежал крупный темно-бурый медведь…

* * *

Как бы ты ни готовил себя к чему-то, но куда как часто всякое незнакомое дело, о котором ты знаешь только понаслышке и та самая действительность, с которой ты вдруг по жизни столкнешься, окажется совсем иной, чем когда-то рисовалось в твоём воображении.
Любое моделирование событий, желание просчитать своё будущее наперёд, не упуская возможных случайностей, заложенное в каждом думающем существе, приобретает доподлинные формы только тогда, когда за плечами есть он - ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ.
Тот опыт, при котором ты лишь на треть будешь уверен в том, что всё получится именно так, как ты просчитал, а на две трети допустишь, что жизнь сюрприз подкинет.
Но этот самый опыт – ИСТИННЫЙ ОПЫТ, а не надуманный, даст тебе два неоспоримых преимущества: ты будешь рассчитывать только на себя, не надеясь ни на кого больше, и в сложной ситуации поступишь так, как д?лжно поступить – не совершая ни одной ошибки. Опыт подскажет, что надо сделать, когда на кону стоит твоя жизнь. Но вот опыта у Володи не было.

Ему бы выждать, не стрелять, дождаться, когда зверь на него пойдёт, когда подлетит в упор и встанет, подымится на дыбы, распахнув себя всего – теперь стреляй, не промахнёшься. Но откуда ему было знать, что так и будет? Откуда? Уроженцу далёких мест.
Это у «настоящих людей» эвенков да якутов, ни одного сказания без медведя нет и с молоком матери их младенцы впитывают в себя истину непреложную, что Амака перед человеком встанет. И тогда пальму в ход или русскую рогатину, на худой конец нож, топор, а иначе тебе конец – по-другому этого зверя не одолеть, не убежать и не скрыться. Правда нервами надо крепкими обладать и веру иметь, что зверя осилишь.
Но если вера не в себя самого, а только в тот автомат, что сзади тебя держат иные руки, то я не знаю, кого винить. Может быть судьбу?


Он выстрелил сразу, как только медведя увидел. Вскинул ружьё и выстрелил. И то, что промахнулся, было бесспорно. Медведь, громко рявкнув, бросился на него.
Куда-нибудь скрыться, спрятаться за дерево возможности не имелось, и надежда была только ещё на одну пулю, что ещё находилась в ружье, но куда больше на тот автомат, который сзади него держал в своих руках милиционер Тапков.
Истратив, по бегущему к нему медведю второй патрон и вновь при этом от мандража промахнувшись, он тут же упал на колени, давая возможность стрелять напарнику, и принялся сначала причитать, не отрывая взгляда от зверя, а потом уже кричать:
- Стреляй, старшой! Старшой, стреляй! Стреляй! Стеля- ай!!! Стеля-а-ай!!! - стремясь при этом трясущимися руками выдернуть из ружья пустые гильзы и заменить их на новые патроны, чего сделать так и не успел. Тот крик услышал даже возница.
Но выстрелов сзади не было. Автомат молчал.
Последнее, что в своей жизни увидел Володя Каримов, так это вставшего перед ним на дыбы медведя, который начал опускаться на него и одним ударом лапы по голове лишил его жизни. Рванув при этом когтями кожу с затылка и натянув скальп человека на его глаза – их медведи почему-то видеть не могут.

* * *

Вместе с Тапковым в кабинет начальника милиции вошел дежурный и ещё несколько человек.
- Докладывай. Что там с людьми? – майор поднял голову от бумаг, что лежали перед ним на столе.
- Их медведь задавил, - подрагивающим голосом доложил старший лейтенант.
- Обоих?
- Да.
- Медведя отстреляли?
- Нет. Не знаю, - ответ был совсем тихим.
- Как это нет? Медведь ушел? Почему не знаю? Вы там были? – изумился милицейский начальник.
- У меня автомат заклинило.
- Как это заклинило?!
- Замёрз, наверное.
Стоящий тут же начальник угрозыска взял из рук Тапкова автомат, одним движением отстегнул рожок, спустил предохранитель и щёлкнул затвором, отчего вылетевший из патронника патрон весело покатился по полу. После чего, как и положено, поднял ствол вверх, нажав при этом на спусковой крючок. Калашников сухо щёлкнул.
- Заклинил, говоришь? – проговорил розыскник, но, ещё доверяя словам своего сослуживца, тут же надавил большим пальцем на запор затворной коробки и в одно мгновение раскидал весь автомат на составные части на столе начальника. Рассмотрев всё внимательно и не найдя ничего, что могло бы заклинить, он глянул через ствол на окно, убедившись, что тот чист и, начав собирать оружие, спросил старшего лейтенанта:
- Чему тут клинить? Всё работает.
Тапков промолчал.
- А охотник где? – вдруг озабочено очнулся начальник.
- Там.
- Где это там?
- Ну, там у аммонитки.
- Так вы его бросили, что ли? – что-то стало меняться в глазах у начальника, и он начал подниматься из-за стола, - Вы что, разве не вместе были?
- Вместе.
- А ты медведя видел?
- Видел. Каримов стрелял.
- А ты?
- У меня заклинило…
- А пистолет? У вас на боку пистолет. Почему вы из него не стреляли? - переходя почему-то на вы, вступил в разговор розыскник.
- Я забыл про него, - честно признался Тапков, опуская вниз голову.
- Собак по посёлку стрелять не забыл…, - бросил начальник и вдруг гневно, никого не стесняясь, заорал, бросая вопрос за вопросом, - А разобрать автомат прямо там можно было и вернуться!? Посмотреть, что с человеком! Выехать на реку, разобрать, спрашиваю я вас, и вернуться!? Каримов жив!? Что с ним!? Может быть Каримов ещё жив? Можно было вернуться?! Я вас спрашиваю? Может быть, Каримов ещё сейчас жив!? Может быть, медведя убил!? Может быть, ему чем помочь надо!? Как вы его могли бросить? Ка-ак!!!?
Тапков молчал.
- У тебя девяносто патронов! Девяносто. Там десять медведей можно было уложить, - в той же манере, что и начальник, набросился на Тапкова розыскник, вновь переходя на ты, - Что теперь нам скажут? Что люди скажут? Как мы теперь им в глаза смотреть будем!? Как ты мог бросить человека!?
- Всё! Поехали! Нечего пока с ним разговаривать, – глянув на часы, со злостью в голосе поставил точку начальник и, подскочив к вешалке, начал надевать на себя свой полушубок. Розыскник уже выскочил в дверь.
- Старший лейтенант Тапков! – тоном приказа и, в общем-то, с надеждой для провинившегося, что ему сейчас предоставят возможность реабилитироваться, возьмут с собой, где он убьёт этого злополучного шатуна, произнёс майор.
- Я! – во взгляде и глазах читалось подобострастие с желанием выполнить любой приказ. Но это взгляд тут же потух, когда начальник постучал пальцем по столу рядом с лежащим там автоматом и произнёс всего одно слово:
- Оружие.
Тапков снял с себя кобуру с пистолетом и выложил на стол заряженные автоматные рожки.
- Ещё кого ни будь за нами пошлите! Тапкова никуда не отпускать! Пусть сидит здесь! – прямо на ходу бросил майор дежурному и с автоматом в руках выскочил на улицу, где его уже ждал розыскник.

На землю опускались сумерки, но медведя они нашли сразу. Тот сидел у ручья, над телом Володи Каримова, уже выев у него все внутренности, обгладывал ноги. Вся большая лохматая голова зверя была розовой от крови, уже подёрнувшейся белёсой морозной побежалостью.
Заслышав рядом с собой людей, медведь повернул в их сторону голову и обнажил свои клыки. Но в этот момент, тот автомат, что должен был начать стрелять ещё два с половиной часа назад, начал рвать в клочья людоеда. Чуть ли не каждой пулей пробивая его насквозь.
- Заклинил! Заклинил, мать твою так! - матерился начальник милиции, нажимая на спуск и отпуская одну короткую очередь за другой, - Он его даже с предохранителя от страха не снял! Трус поганый! Трус! Сволочь! Заклинило у него! Заклинило!

* * *

- Ко мне, - походя, словно собаке, бросил появившийся, наконец, усталый начальник милиции вставшему в коридоре со стула и вытянувшемуся перед ним по стойке смирно старшему лейтенанту Тапкову. Следом за ними в кабинет вошли ещё люди.
- Удостоверение на стол, - сквозь зубы, проговорил начальник, и так же, как до этого, постучал пальцем по столу. Дождавшись, когда красная корочка на нём появилась, добавил, - Свободны. Но из дому, ни на шаг.
Тапков развернулся, как его когда-то учили, и с опущенной головой вышел из кабинета.
- Застрелится, - негромко проговорил милицейский замполит
- Хорошо бы, - думая о чём-то своем, в тон ему ответил майор, начиная снимать с себя верхнюю одежду, добавив при этом, - Не застрелится, не бойся. Не тот человек.
Назавтра бывший милиционер Тапков улетал из посёлка на Большую землю первым же авиарейсом, покидая район навсегда. Ему вынесли приговор: «Двадцать четыре часа! Без права возвращения!»
В те времена жизнь человека в России цену имела, а милиция ещё следила за чистотой своих рядов. То был 1968-й, такой же страшный, как 1961-й. Бедственнее годов на севере Прибайкалья для медведей не было.

* * *

Случаются они – подобные года в Сибири. Редко, но случаются. Страшные года, когда голодный медведь из лесу от бескормицы в жилуху ринется.
Придёт иногда такая снежная зима, что валит снег из-под небес и валит, остановиться не могёт, как будто прохудилось что-то в небесной канцелярии. Сугробы наметёт, которые выше окон первых этажей красуются. А за такой зимой весна холодная подоспеет. Промозглая да сырая. Потом начало лета наступит обильно заморозками сдобренное, что всю завязь убьют. И нет больше в этот год урожая в лесу. Ни ягоды нет, ни ореха. И останется медведь голодным совсем, жира на зиму не нагуляв.
Уже в августе чувствуется, что такой год наступил. Сначала слух по таёжным селениям пойдёт, что лохматые к жилью подтягиваться стали - мол, там медведя видели, а то там. Потом топтыгины на домашний скот охоту начнут, успев к тому времени уже всю живность в тайге разогнать. Корова не олень и не сохатый – от врагов таиться не привыкла, обязательно какая ни будь бурёнка или телок смертью храбрых падут.
Ночами гости незваные могут даже во двор на окраине селения как к себе домой войти и собаку с цепи снять. А то в стайке до поросёнка доберутся. Каннибализм между ними махровым цветом расцветёт, и давай они голодные друг друга гонять, биться насмерть и после тех драк победители побеждёнными закусывать. Геологи гибли в такие годы, рыбаки, охотники. А уж все избушки лесные, с той бедой всегда разорены до основания.
Иногда по осени медведи всё же ложатся в разных непотребных для этого местах – то в копну сена заберутся, а то в зимовье себе спальню устроят. Но поднимаются посредь зимы, и давай своих сородичей из берлог на еду вынимать, поскольку другого им корма в это время не найти.
Бывало в такой год, в одном только из районов Прибайкалья свыше восьмидесяти медведей отстреливали, бывало и двести восемьдесят, и даже триста пятьдесят! И эти цифры точные – не из пальца высосанные. В один из таких бедственных для медведей годов – прошлого веку семьдесят пятом, за осень у одной деревни, их двадцать семь штук завалили!

1- «Босиком ходит» - так в Сибири всегда говорили и говорят, если хотят сказать, что где-то ходит медведь. След его задней ноги напоминает человечий.