Закон тайги



Харигон

  Медведи, они в России ещё водятся. Куда им деться? В Сибири их много, на Востоке Дальнем, на Камчатке. Ещё на гербах городов встречаются, некоторых партий. Раньше их били нещадно, да и сейчас не милуют. Есть за что. То их жир целебный ценился, шкура, а потом, как границы открылись, желчь в ход пошла. Блюда там разные из лап медвежьих в изысканных ресторациях большого юго-восточного соседа на ура идут. Но тот, кто с этими лохматыми друзьями близко дело имеет – научники, зоопаркщики, укротители цирковые, охотоведы, промысловики, - они-то точно знают, что медведь только с виду миляга и лапочка, а на самом деле зверь. Зверь страшный и неуправляемый...


Скажем, лев, коего царём зоологическим почему-то кличут или тот же тигр, они тоже хитрые и сильные, но только подлыми как топтыгины никогда не бывают. Этот запросто может своего двуного друга, с которым душа в душу с малолетства жил, прямо на арене на глазах у восторженной ребятни схарчить. Замечали, небось? В цирке львы-тигры всегда без намордников, а как мишка-милашка – прелесть такая, то обязательно с ремнём на хлебальнике.
И в тайге они все такие же. «Это же п?касть!»- промысловики в Сибири о медведе говорят. Поневоле начнёшь так думать, когда он все твои путики и зимовья разорит – сколь работы насмарку? Без рации оставит – родные и друзья с ума сдвинут, что на связь не выходишь, а главное все продукты кончит – жрать нечего, хоть лапу соси.
А всё это от ума их чрезмерно хитрого, коим российские медведи наделены.
Таёжные, правда, чаще от голодухи это делают - она для них есть основная мотивация на подлость, разбой и зверства всякие. А вот наш брат двуногий куда как часто не от голода вовсе, а во имя жирного куска своим же сородичам глотки рвёт и жизни их лишает. Особенно в нашем государстве, когда страна по принципу «Человек человеку – волк!», жить стала и все нравственные воззрения испарились в никуда.
Но, благо, ещё не совсем перевелись у нас люди, что ради жизни другого способны многим пожертвовать, если не всем. Поступить так, как положено было на Руси поступать со стародавних времён, тем более в тайге.

Вон Валька Харигонов - Харигон в простонародье. Жив ли нет? – многих лет ему! За шестьдесят уже, однако! И сейчас, небось, обретается и промышляет по тем местам, где губерния Иркутская с Забайкальем и Сахой-Якутией стыкуется. Валька он якут - саха по настоящему - работящий и потому зажиточный. Не по московским меркам, конечно, по тем. Не курит он совсем и не пьёт, что посреди таёжных мужиков встречается не часто. Кочует со своим оленьим стадом по тамошним малоснежным местам, а семья в Перевозе. В ранешние временам по летним месяцам завсегда геологам помогал, что современным правителям не нужны стали – ещё в советское время разведанных запасов себе личный карман набить, из которого уже вываливается, на их век хватит. А дальше - хоть трава не расти.
Где какой груз небольшой доставить требовалось – вертолёт не везде сядет, да и удовольствие дорогое – Валентин с оленями есть, где проводником сработать – он же, мясом снабдить – иногда из стада своего, но чаще дичинкой побаловать – тоже Валька. А без этого продукта при таёжных нагрузках ноги сразу протянешь.

Случилось это уже в наше время, когда социализм развитой приказал долго жить, и демократия началась антинародная. Конец ноября на дворе был – морозы за тридцать, но снегу как всегда толком не навалило. Соболевал он тогда по речке Торт?, что если по расстоянию прикинуть, никак не меньше трёхсот вёрст от ближайшего жилья будет. В напарники себе взял бича Кешку – вроде сахаляр обличьем – отец якут либо эвенк, а маманя нючча – типа русской. А может и не русская совсем – татарка иль хохлушка, кто их разберёт? Да Кешка и сам толком не знал кто его мать – пару раз всего видел, но совсем мальцом тогда был - потому не помнил, а кто отец, тем более узнать не пришлось.
Сколь он себя осознавал, всё по детдомам, да интернатам болтался. В силу этого даже не сомневался, что мать сбичевалась напрочь, запилась и сгинула. Вот так и жил – сам себе хозяин, из родни один одинешенек. По тем – старым временам, всё работал – с геологами ходил, а на зиму в кочегарку или куда рабочим устроится, да всё на охоту бегал, всё хотел промыслом основательно заняться, но близко свободных участков не имелось, а взять дальний, средств не хватало.
Но как только эта самая демократия приспела, вся его геология разом закончилась, да и работа кочегаром куда престижнее в таёжных посёлках стала, чем когда-то была . Кое-где инженеры в очередь стоят - на материк перебраться денег нет, а пенсию заработать надо.
Так что стал Кешка, как и равные ему, вынужденно в бича превращаться, хоть и не хотел раньше этого совсем, даже опасался. Пить начал по бичхатам гадость всякую, коей коммерсанты по всей стране народ травят. С такими же невольными бездельниками как сам водиться стал, да приворовывать по мелочи, приглядывая где и что плохо лежит. Иногда даже по помойкам шарил, что ещё без работы делать? - жить-то надо. Да и жена – не жена, а баба, в общем, с которой жил и девку народил, выгнала его – стерпеть этого не смогла. Сколько их таких Кешек, нынче по всей России мыкается?
Подобрал его Валька. Оруженосцем определил - Санчом Пансом, как у известного героя.
«Охоту знает? Знает! С оленями обходиться может? Может! Палатку поставить тоже. Дров напилить. Поесть сварить, всё обиходить. Другая таёжная работа ему известна – значит подмогой будет. Я и сам ему помогу, а то в посёлке совсем пропадёт».
Так Валентин рассуждал, хотя малость ошибся – не лежала у Кешки душа больше ни к чему. Видать в ту самую стадию бичевской жизни вошел, когда всё по фигу становится. Но жизнь выбора не оставила: взялся быть батраком – будь им. Что хозяин скажет, чаще спустя рукава, но сделает, а самому какую инициативу проявить – ни-ни. Но Валька с него многого и не требовал – слушается и ладно. Что скажешь – делает. Да и то с добром.

Оленей они тогда с собой не взяли, у табора пастись оставили, а сами пешочком как всегда двинулись. Валька первым, с тозовкой старенькой в руках, что раз стрелит, а два осечется, а Кентий где-то сзади, с кавалерийским карабином через плечо. Шли молча и пока никого не трогали. Собаки в поиске на предмет соболей тайгу шарят, а у хозяина уши на макушке округу прослушивают - полайки ждут. Но вместо полайки вдруг сзади Кешка заверещал. Да заорал так, что у Вальки шапка на голове поднялась от страху. «Что ещё случилось?»
Бросился он к напарнику, бежит - только деревья мелькают, глядь через кусты – опешил. Медведь на Кешке сидит, рвёт его, давит. «Откуда взялся?» Да и медведь-то здоровущий, человек под ним, что щенок пред матёрым кобелём. «Что делать?!» Валентин сразу сообразил - из тозовки зверя стрелять это только одна смерть и ему и Кешке. С первого выстрела не уложишь, медведь и тебя загрызёт и напарника кончит. Ещё из оружия остаётся нож, но что с него толку? Это только в книжках досужепридуманных про удальцов разных пишут, которые на медведя с ножом кидаются, а в жизни таких не водится – самоубийству подобно. От безысходности разве что.
А Кешка орёт, на спине крутится, руками голову свою защищая, шапки на ней уже нет – в стороне лежит. Лицо своё прячет, прям в шею его вдавить стремится - глаза от страху зажмурил, волосёнки все кровью залиты, что из искусанных рук брызжет. А медведь хватает Кешку клыками: за руки, за плечи, за голову. Лапами бьет, подбрасывает пред собой как кот мышонка, а тот всё ногами сучит – ползёт по земле, в надежде от смерти своей удалиться.
Опешил Валька, но к борющимся позади медведя подскочил, чтоб тот сразу его не увидел: «Что делать?!» Вдруг заметил - у Кентия карабин с плеча сполз – приклад у ноги болтается. Нырнул прям под зверя – тот даже внимания не обратил - своим делом занят, ухватил левой рукой приклад, дёрнул, а тот за погон на животе у напарника держится. Но тут мигом сообразил - резанул по ремню ножом, и как пробка из-под медведя с карабином в руках выкатился. Клацнул затвором, проверяя патрон и теперь почти бесстрашно, к медведю сзади, в упор, с поднятым оружием, готовым к бою. Уже приложился, с намерением выстрелить, но вдруг осознал, что сейчас этой пулей и медведя и Кешку заодно завалит. «Как же ударить?!» Смекнул живо, упал на колено и пулю ему вдоль хребта, чтоб вмиг обездвижить зверя. «Ба-ах!» - рявкнул карабин, крик человечий заглушив. И рухнул медведь. «Получилось!»
Давай Валентин бедного напарника из-под туши вытаскивать. Выдернул его за шкирку, оттолкнув зверя ногой. Посадил на задницу, привалил к медведю.
Кешка пострадал порядком– лицо разорвано, но глаза вроде целы, огромная рана на голове – кость черепа видно, все руки и пальцы в хлам зубами медвежьими размолоты, плечи прокусаны, ухо оборванное висит. И кровь струйками отовсюду сочится. «Что делать!? Что делать!?» - единственная мысль в Валькиной голове.
Обнажил он потерпевшему все раны, рукава вверх дёргал – тот от боли выл. А сам давай ширинку на своих штанах расстёгивать. Ударила оттуда тёплая струя, по рукам прошлась – Кешка хоть и в шоке, но догадался - как смог руками покрутил, чтоб всё продезинфицировать. Потом моча лицо окатила и на голове закончилась.
«Перевязать надо!» Разоблачился Валентин, не раздеваясь, лишь выдернув всё верхнее из штанов, стал исподнюю рубаху на бинты на себе рвать, ножом помогая. Раны, как смог, забинтовал, давай медведя боком укладывать. Все лапы в кучу собрал и связал их верёвочкой из кармана вынутой, чтобы те не разбежались. А Кеху, который сознание к тому времени уже совсем потерял, между лап устроил, спиной к груди, дабы ему тепло было, пока он за оленями и нартой сбегает. Мороз всё же на дворе.

Вышло так, что только на двенадцатый день Валька Кешку до «жилухи» доставил, но довёз живого. Намаялся – не приведи Господи. По реке не проедешь – одни наледи. Палатку и всё лишнее бросить пришлось и на сентухе у нодьи ночи длинные коротать. Накормить проблема – сам мясо с лепёшкой жевал и раненому в рот засовывал, сладким чаем заливая, чтобы тот проглотил – не подавился. Из лекарств лишь моча да зола из костра. Живицу бы надо было, да где её столь взять? – зима на дворе. Кешка хоть и в тёплом оленьем кукуле, но от потери крови мёрзнет. То орёт от боли, то из сознания вон, то в полной прострации находится – глаза лупит сквозь повязки на лице, но ничего не понимает, и еле слышно Дуську какую-то зовёт, а жену вроде Нинкой звали и дочку Веркой. Может первая любовь какая в детдоме была или собачья кличка?
Правда, вот собаки помогли. Когда раненого вечерами при свете костра перевязывал, ловил их в наглую, и заставлял гной на ранах вылизывать и те, понимая, что добро человеку делают, потом сами подходили – не отказывались.
В общем, пропал для Вальки Харигона тот охотничий сезон – самое ценное время на спасение Кешки ушло. Ну, может и жалел он себя, что и так на подсосе теперь семья живёт, и ещё хуже жить будет – столь надежд на тех не добытых соболей было! Может и жена пилила, но на кону жизнь человека стояла, чьей бы она ни была – бича последнего или нормального мужика. Какая, в общем-то, разница?
Вон Акима из астафьевский «Царь-рыбы» девку-москвичку спасал, так у него хоть на неё надежды имелись, что для общества та пригодится, для страны, для родителей своих, для мужа будущего, для детей, которых народит, для внуков-правнуков.
А чем в сущности Кешка этой девки хуже? Чем? Тем, что бичём стал? Так в том его вина малая, чего бы цари нынешние не говорили и какую бы правду для нас и себя не выдумывали. Не сотвори они в стране очередного катаклизма, жил бы себе человек и жил – много ли ему надо? Трудился бы помаленьку - детей-внуков растил. Смотришь и до пенсии бы дотянул – до достойной старости.
А тут ведь как в мышеловке оказался. Как в западне какой. В которую две трети страны угодило. Особенно на «северах», где работы раньше было невпроворот, но теперь совсем не стало, а выехать «на материк» - в кармане пусто. Тот же Акима астафьевский теперича бич последний, и не даже сомневайся в этом. Ежели ещё живой, конечно.
Сознавал Валентин, что Кешка бросовый уже мужик, цена ему - копейки нет – собака ценнее. Но другое знал – шкурой чувствовал, что не спаси он Кешку – ни крах системы, что произошла, а крах чего-то большего – главнее главного, на чём жизнь человека зиждется, отличая его от недолюдей, враз порушится - сгинет. Что ты только слабину дай – не сделай так, как всегда в тайге и на Руси люди поступали и пошло-поехало. Как в городах – упал человек - прохожие не оглянутся. Не уж-то к тому идём?

* * *

После Нового года собрал Харигон остатки соболей из той самой малости, что успел добыть и пошел их сдавать. Плановых-то лицензионных ещё до праздников охотоведу промхозовскому сбросил, за сущие копейки. Но теперь в посёлок купец приехал, из тех самых, что сейчас на пушнинке жируют. Что скупают её сверхлимитную за бесценок, но всё равно дороже, чем в промхозе, а потом её в втридорога на аукционах продают. Чего даже по царским временам не бывало.
Вальяжный такой купец, ухмылистый, не цену себе знает, а свой карман. По которому и оценивает всех - потому большинство людей у него в презрении. Видно это со стороны. Но и другое видно, что дешевка мелкая, сам тайги не нюхал – ружьишком разве что балуется. В компании таких же, как сам. Где бьют они всё, что шевелится. Да и не ружьишки у них теперича – карамультуки, что закачаешься. Тому же Вальке за их цену всей немалой семьёй год жить, а то и два.
Купцу прихлебаи уже всё доложили – что здесь и как. И история с Валентином и Кешкой его ушей не минула.

Кинул небрежно охотник на стол своих соболей, как исстари водится – тот их даже разглядывать не стал, лишь взгляд мимолётный бросил да руку на них сверху положил, вроде как «Это моё теперь», сказать хочет.
- Ну, так, - говорит, - По две тыщи на круг хорошая цена?
И напряг вдруг такой, что скажи «Нет», то от одного движения рукой полетят все эти соболя под ноги охотнику.
- Пошто по две всего? Однако больше хотел...
- Больше? - задумался и рожу скривил, - Ну да ладно. Больше так больше. Только для тебя и мужикам ни-ни. Понял? По две с-с-с…- прервался и вновь задумался, - Но пусть будет по две двести, - рукой махнул, что костяшки на счётах бросил, - По две двести пятьдесят, - уточнил, - Больше, брат, дать не могу.
Прочувственно так сказал и в братья уже набивается. А сам быстрым взглядом, прямо в глаза. Момент истины для него негоциантской настал – согласится промышленник али нет? И у самого улыбочка-ухмылочка по губам. Вроде это игра для него такая, вроде как два борца на ковре, но только один из них знает истинную цену приза, что на кону стоит, а другой даже не догадывается.
Но как охотнику торговаться? Как? Не всяк это может. У того, который способен сам и по своей воле под разъяренного медведя нырнуть, психология иная, чем у того кто только из-за угла по медведю пальнуть может или за километр. Для которого услада по сердцу только тогда льётся, когда он куш сорвёт – ближнего обманет. А у второго, когда он дело доброе сделает – для семьи своей, для людей иль в схватке честной победит, чаще себя самого.
Хочется Вальке сказать, хочется, что на две пятьсот рассчитывал – не меньше, а теперь припёр его этот коммерсант к стене, как на расстрел поставил. Скажи «Мало» - махнёт сейчас рукой и все твои соболя под ноги – собирай их потом, унижайся - кланяйся. Куда он их потом денет? Другой комерс не приедет – у них вся Сибирь про меж себя поделена, а если и приедет, то и так понятно – б?льших денег не даст.
И взлетает рука у охотника, и тут же вниз падает:
- А-а-а! Хрен с ним! Давай! - и вроде облегчение у него на душе, но и смутная обида тоже. Но на кого только? На себя самого? На купца? Или ….

* * *

Чувствует мужик, что обманули его, что мог купец и по две тыщи с полтиной дать – не разорился бы. И успокаивает он себя: «Руки-ноги есть и собачки прелесть. Ещё добудем - чего там? Нехай он подавится теми рублями недоданными!» И кажется ему в этот момент, невежде в делах торговых: «Ну что там эти триста рублей? Ну что? Ерунда в общем! Купцу тоже жить надо! Самому мне этих котов дороже не продать! Вон в прошлом годе так вообще две предел был. Ну, сколько он на мне щас заработал? Тыщу со шкурки? Может и того не получит»
Но невдомёк промысловику нашему, каких величин обман достиг. Невдомёк, что иных его соболей не за три тыщи рубликов продадут, а за тысячи в зелёных бумажках, что в десятки раз дороже будет. Невдомёк, что и у купца этого и других таких же как он, где-то там – за границей, которая мужику и в снах-то не снится, всё уже для жизни имеется: дома-квартиры, дети ученье с чужими нравами осваивают и счёт немалый в банке. Сколоченный за счёт таких как он – Валек, Кешек, Серёг и Иванычей. Которые концы с концами еле сводят, сопли свои морозят и на кулак их наматывают, жилы рвут, тайгу обживая, рискуют жизнью собственной, а иногда её теряют.
И невдомёк Харигону, что купцу этому страна Россия не нужна вовсе – наплевать на неё, он здесь лишь деньги зарабатывает, обдирая таких же как он. Поскольку за бугром ему столь легко заработать не дадут, а воровать тем более – законы не те. Но за законами этими государство стоит и его правители.
Невдомёк до сих пор мужику, что государство родное, для него не родное теперь вовсе - враг главный. Что одной рукой даёт, а другой отбирает. Избрав для себя основным стилем руководства страны раздачу подачек, дабы хвалиться потом ими и кричать об этом на весь белый свет. Не понимая, как будто, что любая подачка развращает народ, рвёт единение нации и его сознание на части. Когда непонятно какие заслуги работника силовых структур оцениваются куда как выше, чем заслуги учителя, что его воспитал или врача, каковой его лечит. Когда одной старухе опосля пожара дарят шикарный по местным понятиям дом, а сотни тысяч других старух остаются в своих халупах. И всё лишь из-за того, что правителям лес? наши давно стали без надобности и зверьё, что в них водится, тоже – охранить от пожара и от бракоша их некому.
Когда у идущего на смену поколения нарушены все жизненные приоритеты, где стать чиновником, не производящим ничего, куда престижнее, чем стать инженером, строителем или фермером. Поскольку любая производственная деятельность уже сама по себе предполагает риски и не гарантирует высоких заработков, а оклады чиновника и всей многочисленной армии его подручных с полным набором льгот, даёт гарантии существовать безбедно.
Когда не делается ничего, чтобы оградить собственного производителя да и сам народ от засилья дрянных товаров и того малосъедобного продовольствия, кое завозят теперь чёрт-те откуда, а больше не выращивают на зарастающих ныне бурьяном по всей стране полях.
Когда вновь раздача подачек в виде того мизера, что предлагает сегодня правительство для начала собственного бизнеса, о чём трубят телеканалы, не есть панацея для возрождения среднего класса в стране, а одна лишь насмешка и полная глупость с неизбежным разбазариванием бюджетных средств.
И всё ещё невдомёк Валентину Харигонову и тысячам таких же как он промысловиков, что правители сделали всё, чтобы похоронить некогда «валютный цех страны» в угоду карманов отдельно жирующих личностей. Отвадив от исконного ремесла многие тысячи промысловиков, которые когда-то кормили свои семьи, а нынче стали Акимами и Кешками. Отходя от пьянства в мир иной.

* * *

- Ну, давай, так давай, - наш купец с улыбкой на лице проговорил. «Вот и обработал лоха!»
И одним единственным движением руки, всех соболей, но не под ноги охотнику, а в свою сторону теперь, где ящик у него огромный стоит, почти до краёв драгоценным мехом заполненный.
Принялся деньги считать. На раз пересчитал, потом ещё на раз, и только потом Валентину отдал.
- Пересчитай, - с серьёзным видом сказал. Но тот этого делать не стал – школа не та - привык людям верить. Так всей пачкой в карман и сунул. Хотел уже идти, да купец остановил:
- Спросить хочу. Можно?
А сам в глаза не смотрит, карандашик в руках крутит, вновь улыбается. И видно, что хочется купцу от Вальки что-то узнать - для себя понять непонятное.
- Но-о, спрашивай.
- Прямо под медведя, говорят, прыгнул?
- Но-о.
- Вёз, говорят, две недели его?
- Но-о.
- Он же бич? Да?
- Но-о.
- Зачем вез-то? – недоумённая улыбка до ушей, - Он же бич! Без роду, без племени! Да на хрен он тебе нужен был? Ты бы за это время сколько соболей задавил? А!? Ну, брат, ты даёшь! – хлопнул ладонью по столу, - Прикопал бы там – всё равно ведь сдохнет! Или притопил. Кто его искать будет? – недоумению не было предела:
- Ну, брат, ты даёшь!
Валька молча выслушал всё это, пожал плечами, встал и сделал шаг к двери.
- Постой! – купец открыл свой стол, пошарил в нём рукой, вынул новую хрустящую красно-белую бумажку и протянул перед собой:
- На тебе ещё, - и, покачав головой, улыбаясь, вновь повторил, - Ну, брат, ты даёшь!
А Валентину не хотелось эту бумажку брать, совсем не хотелось, но ноги сами, не повинуясь разуму, сделали шаг ей навстречу, а рука без ведома рассудка сама потянулась вперёд, и её взяла.

* * *
В зимовье их было трое: Анатолий Дмитриевич, бывший вертолётный пилот, а теперь пенсионер и промысловый охотник, который для близких друзей был Толик, Толя, Толян иль мсье Анатоль, а для всех остальных просто Митрич, и два его гостя-горожанина, что смогли себе позволить прилететь сюда из столиц. В намерении на жизнь таёжную краем глаза глянуть и по возможности по паре соболей женам на шапки добыть. Уже неделю они бегали по лесам за собаками, но сегодня решили отдохнуть - в тайгу не пошли и днёвку устроили. Баню истопили, плов в здоровенном казане сотворили, где мяса в два раза больше, чем риса было и ещё бутылочка-две вместе с долгими разговорами их после бани ожидали. А эти нескончаемые разговоры лились рекой – темы пока не кончались, да и бормочущий приёмник подбрасывал их постоянно, связывая людей незримой нитью с далёкой отсюда цивилизацией.
Радио потихоньку поигрывало, на краю потрескивающей печи напревал плов, а охотники лежали на своих нарах, в ожидании бани, переговариваясь, когда снаружи зимовья, в тамбуре, сначала негромко и с придыханием послышалось собачье «Уррр! Уррр! Уррр!». Каждое последующее урканье тоном заметно нарастало, с чётким пониманием знающего человека, что уже в следующее мгновение оно перейдёт в такую драку, которую, бывает, остановить невозможно. Митрича словно взрывом подбросило с нар, и он, лишь сунув ноги в тапки, с криками «Байка-ал, нельзя-а-а! Байка-ал, гад, фу-у!» как пуля вылетел из зимовья, успев поймать за шкирку крупную белую лайку. Что свирепо ринулась в бой на пару чужих собак, которые стояли поодаль.
Оценив обстановку, Митрич, удерживая правой рукой за загривок пляшущего на задних ногах рычащего Байкала, левой быстро сдёрнул с гвоздя поводок с ошейником, собрал его в ладони в одну кучу и, подхватив ею же кобеля за шкуру у крестца, с силой забросил и собаку, и ошейник в открытую дверь. Успев тоном приказа крикнуть: «За нары привяжите!», прежде чем дверь закрыл.
Теперь загудели сучки, начали тонко гавкать на лес, не обращая внимания на чужих собак, хотя Анатолий и без этого понял, что сейчас появится кто-то ещё. Грозно прикрикнув на старшую – Нуйку, он сделал устрашающее для неё движение, намериваясь, вроде, схватить стоящий под рукой таяк и огреть им собаку. Та всё поняла, отскочила, прекратила гавкать и стала, лишь негромко порыкивая и заметно волнуясь, смотреть в сторону леса. Так же повела себя молодая.
Вот среди деревьев что-то замелькало, потом образовалось красное пятно, на фоне которого проявились сначала подергивающиеся рога, а потом уже оленья голова. На переднем олене сидел человек, а второй бык был привязан сзади.
Седока Митрич узнал сразу. Одет он был в парку, изрядно поношенную и сшитую из красного в крупную клетку шерстяного одеяла, подвязанную ремнём с болтающимся на нём ножом. В солдатского сукна штанах и видавшим виды треухе на голове, с тозовкой через плечо, это был Валька Харигон.
Чуть ниже, чем среднерослый, плотный, со слегка колесом ногами, с копной жестких и как смоль чёрных, почти без седины, волос на голове. С плосковатым бронзовым лицом, сужающимся к подбородку, на коем красовался немного крупный, как раздавленный, с горбинкою нос. Под ним, в обрамлении совсем редкой бороды и усов пребывал часто улыбающийся тонкогубый рот. Ту же улыбку поддерживали узкие на свету щелочки глаз под чуть нависающим морщинистым лбом. А вот зубов во рту уже не хватало.
Проворно соскочив поодаль с оленя, чтоб не нервировать собак, и привязав его там, он бойко, переваливаясь с ноги на ногу, пошел к Митричу. Обветренное лицо его светилось радостью, выказывая прорехи в зубах:
- Сдарова тебе Толя. Сдарова.
- Здравствуй, Валентин, - хозяин протянул вперед обе ладони, поймал ими цепкие руки гостя и долго тряс их, а потом, освободившись от рукопожатия, обнял якута, - Молодец, что приехал. Пошли чай пить.
Они вместе направились к зимовью, когда Валька грустным тоном произнес:
- Хотел тебе глухаря подарить…
- И где глухарь? – отозвался Митрич
- Промахнулся, - совершенно откровенно, с печальной улыбкой на устах поведал гость.
Митричу хотелось рассмеяться. В этом «промахнулся», был весь Валька. Но это была не наивность. Нет! И не простота. Это была открытость, та открытость, когда душа нараспашку – бери меня всего, не пожалеешь. Такого, какой я есть.
Анатолий представил как лаяли собаки, как Харигон целится в глухаря, уже предвкушая момент, как он эту птицу ему подарит, как пуля шлёпает по петуху и вдруг ощущает огромное разочарование, что и его друг, когда глухарь не падает, а летит.
- Не переживай! Не наш был – соболя съедят.
- Съедя-ат, кане-есно, - протянул гость, - Сё равно жалко…
В зимовье Валентин перезнакомился с дальними гостями, но раздеваться не стал. Стянул с себя только шапку, обнажив при этом свалявшиеся сосульками давно немытые волосы, и по помещению потянуло запахом чужеродного пота.
Анатолий заметил, как сразу закрутили носами оба дальних гостя и испытывая некоторое неудобство перед ними за приятеля, сразу предложил:
- У нас же баня готова. Давай раздавайся и иди мойся – потом поговорим.
Но реакция нового гостя была непредвиденной:
- Да ты тсё, Толя, однако? С ума сосол? Кака ещё баня? Мне в бане мыца никак нелься. Саболею я. Пропаду. Воспаление лёгких саработаю. Мы в тайге никода не моемся. Домой приеду – там помоюсь.
Гости недоумённо смотрели на Харигона.
Потом они все вместе пили чай, обсуждая охотничьи дела и всё предлагая Валентину поесть плова, но тот отказывался. И, видимо, в надежде перевести разговор на другое, вдруг предложил:
- Хотите фотографии покажу?
Не получив ещё ответа, хотят они этого или нет, засунул руку куда-то в разрез парки, вытащив оттуда солидный пакет. На фото в основном была Валькина семья, родственники, таборы с кострами, чумами и палатками, олени, собаки. Все, конечно, только вид делали, что внимательно фотографии разглядывают, но их хозяин, тыкая заскорузлым пальцем в каждую, стремился как можно полнее осветить всё то, что на ней запечатлелось:
- Как собака был, - палец упёрся в одинокого однорогого оленя, что стоял на фоне зимнего пейзажа, - Такой се умный…
Дальше палец переместился правее оленя и самой фотографии, остановился уже на столе:
- А здесь я стою.
Потом он ел плов, что просто заставил его сделать Анатолий. Видно было, что ел с удовольствием – на лбу выступил пот. Съев всю чашку и запив плов чаем, охнул, откинулся на нарах к стене и блаженно улыбаясь произнёс:
- Это надо же! Как, оказывается можно вкусно приготовить мясо.

Уже вечером, после того, как Валька давно уехал на свой табор, после бани и после застолья, когда блаженство разливалось по телам и душам, Митрич спросил:
- Ну и как вам абориген?
Гости, словно сговариваясь, тут же перекинулись между собою взглядами и один из них, посмеиваясь, ответил:
- Смердит. От бани отказался. Зверёк какой-то…, - и вроде в шутку говорит, а вроде и шутки никакой нет – только слышится.
Вмиг всё блаженство у Анатолия испарилось в никуда, на скулах обозначились желваки и он трезвым жестким взглядом прошелся по глазам приезжих. Заметив перемену в хозяине, оба гостя вдруг поняли, что ляпнули не то и в один голос стали оправдываться:
- Да мы это… Извини, Митрич! Мы не то хотели сказать. Мы это… что живёт как зверь – не моется.
А охотнику хотелось спросить их, а они-то люди? Люди ли? Ещё посмотреть надо, а Валька - ЧЕЛОВЕК.

* * *

Кешка, почти через год, как из больницы выписался, замёрз по пьяни. То ли из одной бичхаты в другую шел, может ещё куда, но только в мороз упал на улице в сугроб, уснул и больше не проснулся.