Закон тайги



Смерть алкаша

или отстрел бурого медведя по-научному

  Это по закону так положено. Ежели в каком месте страны всю природу напрочь загубить предвидится, так надобно хотя бы знать, что в тех местах из флоры-фауны водилось. Чтоб наши потомки, когда потом нам в след пилювать будут, хотя бы представление имели, что произрастал де в этих местах во времена их предков, цветок какой ни будь, необычайной красоты, величины и расцветки. Ну, скажем, Венерин башмачок, или орхидея какая-то там, по-научному. А тихими летними ночами чавкала насекомых мыша летучая Ночница Наттерера какая...


Оно и сейчас-то не каждый знает, что в лесах сибирских оные звери водятся и такие орхидеи растут, что глаз отвесть нельзя. Иные, правда, как увидят такую красу, так давай её сразу в букет собирать, чтоб душу свою потешить да другим показать, какие они любители всего возвышенного. Как они всё такое обожают, а на деле уничтожают нещадно, поскольку в самой природе, окромя таких «охотников до прекрасного» у той орхидеи врагов не имеется, её даже травоядные не жрут – сока ядовитого опасаются, что тот башмачок себе защитой избрал.
Так что как не крути, один виновник на планете Земля имеется, благодаря которому исчезают с её лица целые виды растительные и живые.
Гомо сапиенс он по-научному звучит или двуногий по-простому.

Ведь много в нашей земле богатства разного. Нефти там, газа, золота. Так вот это последнее и решили в только что наступившие постсоветские времена посредь огромной Сибири в одном месте раскопать, где когда-то уже давно большое золотоносное рудное тело сыскали. Размеров оно огромных, а в металл перевести, так тыщи тонн получаются, правда содержание плёвое – поменьше трёх граммов на тонну пустой породы.
А из руды, паря, это тебе не из осадочных пород презренный металл извлекать – песок с каменьями перемывать. Здесь одними драгами, экскаваторами, тракторами, да гидромониторами не обойдёшься.
Золотишники-россыпники завсегда только реки гадили – всю рыбу на нет изводили, грязью да мутью своей. В те времена – советские, их хоть наказывали за это, а нынче с высокой трибуны сам президент сакраментальную фразу бросил: «Не надо, - говорит, - кошмарить бизнес!». То есть: «Неча к ребятам лезть! Пускай чё хотят, то и творят!»
Так те теперь и творят. Весь промывочный сезон текут потоки грязи по некогда чистым, как слеза ребятёнка рекам, на многие сотни вёрст. И никому до сего дела нет: ни тем, кто за экологию ответ несёт, ни правоохранителям, ни общественности.
И-и-и э-э-э-эх!
Ну, здесь ладно, - золотишко в россыпях завтра кончится, грязь со дна рек и с берегов смоется. Природа своё возьмёт – очистит воду. Глядишь, и рыбёшка появится – никуда не денется.
А вот из того рудного тела металл извлечь технология-то посложнее будет. Там хошь ни хошь породу дробить придётся, и уже из той дроблёнки золотишко извлекать. А как извлечь-то? Да только химией! Это же какую гадость применить нужно, чтобы либо золото растворить, которого кислота азотная - царская водка растворить не могёт, то ли всю породу в расход пустить, коей в четыреста тысяч раз по массе больше, чем того металла!
Вот и подумай, читатель мой, а ну как эти рудные золотари начнут так же поступать, как поступают нынче россыпняки? Все отходы производства в реку! Где ртуть и цианиды есть самые безвредные вещества! Что тогда будет?
Сдаётся мне, что случись вдруг такое, не только вся живность в округе ласты кверху завернёт, но и «бизнес кошмарить» уже физически некому будет.
Так что не просто так, ту комплексную комиссию создали, в которую тот охотовед-биолог попал.

Дядей Шуриком его звали, Лександром Иванычем.
- Званья, - говорят ему, - Научные получать могёшь? Могёшь! Трактаты разные, да диссертации писать получается? Получается! Значит и всё, что пока водится в тех золотых краях, прописать сможешь! И что там пока ещё растёт, обрисовать не забудь! И как там сейчас дело с экологией обстоит, обстоятельно. А мы тебе за это денюшков подкинем.
В общем, посадился дядя Шурик в большом городе на самолёт и полетел «во глубину сибирских руд», «где золото моют в горах».
Прилетел, в общем. А ему там сразу:
- Да чего вы, Лександр Иваныч, дорогой вы наш профессор, попрётесь в энту тайгу гнус собою кормить? Да чего вы там не видывали? У нас там всё нормально и хорошо. И с экологией проблем нету, и с производством. Номер у вас в гостинице люкс – министры жили - не жаловались. Банкеты мы вам хоть кажный день устраивать будем. Банька, сауна, бабы, – чего хотите, всё получите! Пишите спокойно ваш отчёт ни о чём не думая, не забудьте упомянуть, что, мол, на данном этапе с экологией проблем не наблюдается, что мол, блюдётся наша природа родная и всё такое.
Но почесал затылок дядя Шурик, подумал.
- Нет, - говорит, - Давайте-ка я всё же на место съезжу. Посмотрю, что там да как, а уж потом про отчёты думать начнём.
Развели руками хозяева – как гостю отказать? И решили его поближе к тому рудному телу всё же отправить. Но вот куда только? Самый сообразительный из хозяев в артель старательскую его отрядить предложил. К ним на кухню.
- Уж там, - говорит, - Ежели сердце у товарища из центра от нашей экологии прихватит ненароком, то от той кухни сразу отойдёт. Ещё ни одного человека на белом свете не нашлось, который бы искусство того старательского повара не по достоинству забраковал. Ведь путь к сердцу не только любого мужика, но и к сердцу любого профессора лежит через его желудок.
Сказано – сделано. Погрузили дорогого гостя в вертолёт, и полетел он на этой стрекозе к рудному телу.
Летит, а сам всё в иллюминатор смотрит, на деяния человеческих рук любуется. Где вместо «зелёного моря тайги», что здесь когда-то присутствовало, лишь напрочь искромсанное тело земли нашей, как после оспенной болезни покоится. Ужас сплошной, в общем. Во имя пополнения валютных запасов страны.
Прилетели. Сопровождающие гостя старателям по описи сдали, сами в вертушку и того.
Обустроился немного гость, пошел глянуть на окрестности. Ну, что там да как описывать не буду, поскольку речь пока о другом. В общем, вернулся он на базу, которая в хорошем - не испоганенном месте стояла, в душевном настроении, можно сказать. Правда, комары с мошкою его чуть заживо не съели.
Решил в столовую зайтить, ради которой его в то место и привезли, а про это он ни слухом, ни духом не чуял.
«Хоть чайку, может, - думает, - нальют. А то порядком промялся»
Зашел. «Здрасти», - сказал. Давай оглядывать столовую. Ничего примечательного не приметил. Чисто. Столы длинные скатертями покрытые с лавками по бокам, на стенах репродукции – одна с бабой голой, что Рубенс какой малевал, а вторая - натюрморт с яствами.
Из готовочного отделения мужик вышел в белоснежном фартуке, да с белой шапчонкой на голове. Ничего себе такой мужик – здоровенный. Ему бы не на кухне у плиты стоять, а с кайлом и заступом шурфы рыть – золото копать, заместо экскаватора. Одни только руки, что те совковые лопаты. А его, видишь ли, на кухню определили.
- Меня, - грит, - Колюней здесь все кличут. Николаем.
Познакомились.
- Сидайте! – хозяин харчевни пригласил, - Нехай найдём, чем доброго человека попотчевать. Мы гостей, - грит, - завсегда любим.
И давай метать на стол такое, что у дяди Шурика нижняя челюсть отвисла, и слюной он чуть-чуть не захлебнулся. Уха осетрово-стерляжья по угрюмски, бифштекс почти Посигаевский, заливное из оленьего языка, губа сохатинная по колюнюнски, сало из стратегических запасов ридной Колюне Украйны. И ко всему этому коньячок чуть ли не Шустовский, хотя по законам старательского дела любое спиртное здесь вне закона.
- И это всё мне? – подивился гость.
- Конечно! Ешьте, ешьте! Приятного вам аппетита!
Хмыкнул профессор и к трапезе приступил. Вкушает, а сам себе думает: «Вот это кормят старательский кадр! Ничем не хуже, чем в ресторации какой. Не уж-то всех так?»
- Вам бы, Николай, при таком владении поварским искусством не здесь в тайге за тыщи вёрст от цивилизации прозябать, а шеф-поваром в лучшем киевском ресторане состоять.
На вроде комплемент такой гость выдал.
- А так я он самый и есть. Шеф-повар из киевского ресторана «Славянский». О котором, слава по всей ридной Украйне шла.
- А почему вдруг здесь оказались?
- Да как сказать? Проблемка есть у меня. Могу иногда ненароком на бутылочную пробку наступить - в загул пойтить, что плохо и конфликтно на работе сказывалось. А здесь сама жизнь такая, что нет возможности в разнос податься, да и некогда как-то. Зарплатка к тому ж.

* * *

Вот тут самое время пришло о советском старателе рассказать, о котором мало кто что написал и толком никто не ведает, разве что только тот, кто через ту школу прошел или кто рядом с золотодобычей жил. Да может лишь чуть догадываются, кто песню Владимира Семёныча Высоцкого про речку Вачу слышал.

Советский старательский кадр, это вам, ребята, совсем не тот кадр, который в колхозах, да на заводах трудился. Все трудяги – работяги. Кого в артели ни возьми – всяк был героем старательского труда, других туда по тем временам не брали.
Каждый тракторист-бульдозерист, к примеру, искусник. Вальс на «японском Камазе», как ребятишки маленькие, помнится, обзывали трактор японской фирмы Коматцу, станцевать мог. Что ни электрик, то дока такой – схему, вдруг накрывшуюся любую, над которой целый институт до того год корпел, в три секунды упростить мог, и техника при этом не вставала, а работала. Сварные потолочные швы как горизонт щёлкали. Водилы, экскаваторщики... Все мастера. Да и с одной профессией ты там не нужон был. Что от тебя толку? Морока одна. А как у тебя за спиной их куча, да не ленивый – способный по двенадцать через двенадцать весь промывочный сезон – четыре месяца к ряду как папа Карло пахать без выходных и проходных, то ты как патрон в обойму в тот коллектив артельный входил.
Да и не только одни специалисты там были потребны – без «шнырей» не обойтись - подсобной работы хватает. Но, что не «шнырь», то «электровеник».
Знал тот кадр за что трудился. «Трудак», трудодень то есть, бывало, в сорок-полста «рваных» обернётся, при единице кэтэу. А если ты спец какой, сварщик и заодно мониторщик, врач зубной иль терапевт, чтоб работяг лечить, а заодно металлосъёмщик, геолог, маркшейдер, тот же тракторист или водила, то твой кэтэу по уставу до полутора мог быть. И здесь ты сам, читатель, можешь счесть, если считать не разучился, во сколь тот сезон старателю обходился. Сколько он в карман свой клал.
Но и пролететь, конечно, артель могла, если металл был не тот, на который рассчитывали.
Да и сам кадр – «контингент», по другому не скажешь. У доброй трети за плечами зона, но только «в мужиках» – «блатату» не брали. Из «блатаря» разве пахарь? Только пальцы веером гнуть, козу показывать, да глотку драть, финочкой попугивая. Но здесь мужицким кулаком по харе получить за это можно было. Да с оттягом: «Здесь работать надо, а не блатовать!»
Через одного хохол – «Все украинцы в ридной Украйне живут, а в иных местах - хохлы!». С психологией единоличника и патологическим желанием хоть в бригадиры, но выбиться. С чертой национальной, где мелкая зависть с вожделением жить лучше, чем живёт сосед, основным критерием и стимулом к труду является. Изматывающему труду, геройскому. Чтоб опосля сезона в грудь себя кулаком. «Мое! Це усё мое-э!» Шоб не только в кармане большой длинный рупь, но и жинка краше, чем у того соседа. Шоб хата полна добра, порой совсем ненужного. Шоб обязательный «Жигуль-шестёрка» или «Нива», а «Волга», ой дорога-?! - ну как расшибешь!? Чтоб стол на пол села, как домой из Сибири после сезона вернётся или в отпуск приедет. Такой стол, чтоб угощения поставить некуда. И чтоб на том пиру зависть у каждого гостя со слюной до полу и похвальбой нескончаемой. Вот только тогда бальзам по сердцу!
Так что это тебе, брат, не иной куражливый русак, готовый по одному лишь настроению таксисту чирик заместо пары «рваных», набитых по счётчику, отстегнуть. Способный три трудака походя в кабаке оставить. В ближайшей «жилухе» с бледями-лебедями в разгул-разнос пойти. Праздник для души своей устроить - всех кого ни попадя на собственные кровные по всему Материку поить. Потом в какой-то день проспаться и с больной головой понять, что он снова гол как сокол, но без обиды на себя и даже того, кто его обчистил: «Да хрен с ним, подлым! Пусть подавится, сволота! Ещё заработаем! Зато будет потом что вспомнить, в тайге или в тундре!»
И телеграмму на последние гроши на имя начальника, всего из двух слов состоящую: «Цел?ю двести». Без подписи – там знают от кого, а место отправления отделение само точно укажет. И побежит секретутка опосля той телеграммы вприпрыжку на почту с двумя сотками из директорского или председательского кармана вынутыми, для Лёньки Дизбата какого. Савину Леониду Яковлевичу в курортный город Анапу перевод до востребования слать, чтоб тот вернулся на участок, а не сгинул без следа, как сгинули многие.
Потому что точно знал председатель - проспится Дизбат, отойдёт от пьянства, сядет за рычаги своей «сотки» - эс сто (сталинец 100), и начнёт горы воротить, лишь время от времени останавливаясь, чтоб чифиря из «чифирбака» глотнуть, который слева сзади в углу кабины пристёгнут.

Разный народ там был, но все личности – не тряпки. И все с судьбой непростой.

О! Где же, ВЫ, МУЖИКИ? Куда же делись теперь? Куда? Простые работяги, спецы и итээровцы. Честные в труде и помыслах своих, не крохоборы и не подонки. Открывшие и начавшие добывать для Родины и Народа несметные богатства Сибири - золото, нефть, газ.
Прошедшие тундры и т?йги, грязь и пот, насквозь пронизывающие пурги и мороз, всёпожирающую мошку и комариные туманы, неустроенность кочевой и времяночной жизни, в промерзающих насквозь по углам балк?х и бараках. Отапливаемых солярой и провонявших ею, поскольку дров не напасёшься.
С выпавшими от дрянной тундрянной воды зубами, оставлявшими ради дела своё здоровье, а порой и свою жизнь. В угоду нынешних её хозяев.
Умных, но хитрых, наглых и изворотливых. Алчных, подлых и лукавых.
Они хоть одному из Вас своё маленькое «спасибо» сказали?! За то, что именно Вы их сделали богатейшими в мире людьми?!

* * *

Наелся гость от пуза. Поблагодарил за вкусный обед. Долго хвалил Колюню, потом откинулся на лавке и давай шеф-повара опрашивать, что тут да как. Как работа едёт, как с металлом дела обстоят. Да и вообще, есть ли проблемы какие…
- Есть проблемы, товарищ эколог! Есть! Как раз по вашей части, - старательный повар завопил, - Спасите за ради Бога. Христа нашего от напасти. Спасите!!!
- Да вы что, Николай? Как я могу вас спасти?
- Убейте гада! Пристрелите! А то он сегодня ночью и бычков моих и поросёнка сожрёт, а мы их сюда специально вертолётом везли. Нарочно для этого борт заказывали.
Удивился такой мольбе дядя Шурик и принялся выяснять хоть о чём речь-то идёт.
- Да это не мы. Это всё приисковые. Это они его споили...
- Кого споили?
- Да медведя. Хозяина местного.
И рассказал Колюня байку, от которой то смеяться хотелось, а скорее заплакать.
Навезли сюда по зимней дороге – «зимнику» по всесибирски, пиломатериала да леса разного, а как снег сошел, так бригаду строителей из ближайшего посёлка закинули, чтобы они базу начали строить. И эти строители по старой таёжной привычке сразу флягу бражки поставили - попить не разгуляешься, а понемногу «догоняться» можно. Ну, то есть – хряпнул в обед кружку и «под шафэ». Кайф проходит - снова хряпнул. Это у плотников называлось «глаз повострить» и чтоб топор в руках крепче держался. А флягу ту с бражкой подальше от начальственных глаз убрали, дабы прораб не обнаружил и в речку не слил. Бражчонка скоро недельку как постояла, созрела в кустах вдалеке на июньской жаре, да при белых ночах и мужички к ней стали прикладываться. День похлебали: «Эх! Хороша зараза! Завтра продолжим!»
На следующий день утром приходят и ещё издаля видят, что фляга открыта, почти на боку валяется, а возле неё мужик, одетый в тёмное лежит. «Вот же сволочь ты, какая!» – думают, - «Нашу бражку пьёт! Не иначе как старатель какой в разнос пошел! Ну, мы ему сейчас покажем!» - кой-кто из плотников дубину побольше выломал.
В общем, подходят бражкины хозяева и видят картину, то ли Ильёй Репиным, то ли Василием Суриковым намалёванную: Валяется на боку, флягу обняв, здоровенный такой зверюга, пообрыгался весь, пообосрался, спит и тятю своего лохматого с мамой не помнит. Мужики по началу конечно дриснули от него, забоялись – а ну как проснётся?! Ну а потом осмелели, вплотную подошли с топорами в руках. Давай его разглядывать да пробовать будить – палкой шевелить-тыкать: «Вставай, давай, гад такой! Отдай нашу бражку!» А тот только глаз приоткрыл, рыкнул на будителей и на другой бок спать поворотился. Постояли мужики, посмеялись-поржали, забрали флягу, а пьяного решили не трогать.
«Не убивать же его за это? Отоспится и свалит подальше по своим медвежьим делам. Свой брат, с кем не бывает!?»
У нас же в России к пьяному только у бабскаго племени пренебрежение имеется, а мужик мужика завсегда понять могёт: «Ну, перебрал с непривычки малость!».
К вечеру пошли посмотреть на медведя, а его и след простыл. Но кто-то смехом решил ему на опохмелку кастрюльку с бражчонкой на старом месте оставить. Сказано – сделано! Оставили. Утром приходят, глядь – кастрюлька пустая, клыки на ней продавились - от того усердия, как лохматый её лизал. И даже трава с землёй поедена, где он до этого бражку пролил.
Вот с того дня и повелось. Мужики базу строят-работают, бражку ставят, сами её пьют и медведю пай выделяют. Но тот только ночами приходит – днём не видно.
Тут сказать надо, что вот такое константное пьянство ни раз в жизни наблюдаемое и пьянством назвать язык не поворачивается, поскольку в браге градус не тот. Это больше на теперешний пивной алкоголизм похоже, который, врачи толкуют, куда хуже, чем водочный, поскольку мозг сушит.
Здесь всё от количества потребителей зависит, и сколько они выпивают. Ежели за день целую флягу в расход пустить могут, то тут же её вновь бодяжат, а назавтра другая уже в ходу. Сказывают, что кое-где на флягах буквы краской писали: ПНД, ВТ, … ЧТ, …ВС. Если уж всю за день не осиливали, то точно рассчитывать приходилось, когда ставить-бодяжить и сколько.
Пролетело так недели три- четыре, бригада своё отстроила, её на вездеход иль в вертолёт да в «жилуху», а пьянь лохматая теперь без любимого напитка осталась. Вот тут-то медведь и принялся с людями счеты сводить, за то, что те его алкашом сделали.
С той стройки начал. Для начала пару собак кончил, что там имелись – надоели, подлюки, гавкать. Затем бытовку, палатки – всё в хлам. Что растерзать не смог – выбросил. Чего открыть был не в состоянии – к реке утащил и утопил. Сторожа всю ночь гонял, тот еле на дереве спасся. Бедный мужик два дня у старателей от той оказии отходил, зубами стучал и от нервного тика головёнкой дёргал, а руки, небось, до сего дня трясутся. Главное никак толком рассказать не мог, что же с ним произошло такое. Всё «М-м! М-м! М-м!», мычал и пальцем на лес показывал с ужасом в глазах. Дохтур старательский диагноз поставил, что «без Кащенки теперича никак не обойтись!». Но когда сторожа нервический удар немного отпустил и он всё поведал, то старатели сутки за животы держались. Хотя сиё продолжалось недолго – скоро было уже не до смеха.
Разгром старательского участка начался с балка, что у промприбора стоял в километре от базы. Ни вонь бензина, масла и соляры, ни техника, притулившаяся неподалёку, громилу не отпугнули. Мало, что всё разворотил, ещё дверь в хомутарке оторвал и в кусты забросил. Одну из кинобанок, в которой шлих с колоды от промприбора на доводку носили, так измял, что вначале все думали, она под гусянку «катера» - трактора Катерпиллера попала.

К вечеру того же дня среди старателей нашлось два добровольца-охотника, которые вызвались медвежью напасть устранить. Одному в руки пистолет ТэТэ с двумя обоймами дали, который вроде бы для охраны злата у руководства участка имелся, а другому двудулку двенадцатого, будто бы с жаканами чёрт-те знает в каком году заряженными. Да и кто заряжал, неизвестно.
Вооружились мужики, почувствовали себя героями – всех медведей сейчас порвём, и после ужина, часов эдак в девять-десять к промприбору двинули, не забыв с собой собаку прихватить. Здоровенного такого овчароида, что для души мужиков на участке болтался. Казбеком, однако, его звали или ещё какой кавказской горой.
Уже на месте долго решали, как быть. Один говорил:
- Давай с тобой разделимся. Я в кабину трактора залезу, а там наблюдать начну. А ты давай в бытовке запрись. Как лохматый припрётся, так мы его сразу с двух сторон мочить начнём. Завалим гада – никуда не денется.
Второй всё возражал, что вместе им быть надобно – друг друга страховать, всё ж веселее. На том и порешили. Забрались они в бал?к, дверь, что ещё утром в кустах валялась, на проволовку изнутри как следовает закрутили, дабы никто её сразу не открыл, оружие под руку на стол и ждать принялись, всё поглядывая на того Эльбруса, что прямо перед окнами у подтоварника нагруженного бочками привязали: «Как Топтыгин появится – собака сразу даст знать!»
Сначала ожидание зверя ещё было похоже на ожидание. Переговаривались тихо, курили по очереди в кулак, не забывали за Араратом следить, что помаявшись на привязи и успокоившись, завалился под настил подтоварника спать. Каждый из охотников всё моделировал для себя возможные ситуации развития событий, которые, впрочем, сводились только к тому, что при появлении медведя, надо рвануть створки распахивающегося вовнутрь окна, и открыть беглый огонь прямо через железо решетки, что защищала его снаружи. Но скоро ожидание переросло в скуку, холодный чай, что оставался в чайнике (и не вскипятить), был допит, мужикам захотелось спать – двенадцать часов работы давали о себе знать, и они стали понемногу травить, чтобы не уснуть, вспоминая всё, что знали о медведях и их убиении.
Хотя на их памяти прибывал всего один случай, но и тот не с медведем, а с медвежонком.

Ну, это ведь дурость чистейшей воды – выскочить в такой момент из кабины своего «Урала», когда тот по «пролазу» шел, а по другому ту дорогу не назовёшь, схватить невесть откуда появившегося на обочине медвежонка, забросить его в кабину, вместо первой передачи, на которой там всегда ползали, врубить вторую и нажать до полика на газ. Но Вова Ляхов это сделал. Зачем? Он и сам-то толком объяснить не мог. Скорее всего от тяги к малышам, что в каждом человеке заложена. Хотя уже через час одна только мысль присутствовала: «Дурак! Для чего ловил? Пропадёт теперь». Даже вернуться хотел и мамашу того медведика поискать, но, как известно, назад дорог не существует. Пришлось нянькой для мальца стать – поить, кормить и с ним играться.
Но Вова ни один такой, кому потискать малыша охота, да ещё и подразнить. Всем кому ни попадя хотелось это сделать, особенно двум молодым – Славке с Петькой. Эти так и норовили Машку ущипнуть или чем тыкнуть. Так что Вова старался их вообще к себе близко не подпускать и всё следил, чтобы они к его питомице не лезли.
С утра до вечера он в рейсе. Машка на сиденье рядом, а вечером, когда из рейса возвращался, медведишку под свою кровать, где ей тряпицу постелил – спальное место устроил.
У них на участке ещё один водила был. Витька Байда, хохол. Крикливый такой и только у него всё самое лучшее. «Колчак ты мой коханий!» - чуть не целовал своего «Урала» в крыло. «От це сапоги! Ты токо посмотри якие сапоги купил? У кого ты ещё таки видал?» И ногу вперёд, носком сапога покручивая. «От це собака! Ты токо посмотри яка собака? Лайка! У кого ты щё таку собаку увидишь? На любого зверя идёт! Ну, иди же ко мне, Пальма. Пальмачка.» И ладошкой по своёй коленке.
Вот эту собаку и решили Славка с Петькой на профпригодность проверить. Дождались, когда Вова из комнаты вышел, шмыгнули туда, Пальму удерживая. Встали на карачки у кровати, собаку поперёд себя толкают и всё глядят, что сейчас будет. А медвежонок на своей подстилке спал, голову на лапы положив. Услышал шевеление подле себя, глаз приоткрыл, увидел перед собой нос собачий и ка-а-а-к даст по нему своей когтистой лапой!
Ну, что та собака на себе дверь, открывающуюся вовнутрь, наружу вынесла, это ещё полбеды было. Хуже всего то, что потом все покрывала на кроватях, одежду и даже стены комнаты пришлось тем естествоиспытателям от жидких экскрементов очищать и отстирывать. И комнату заново белить, поскольку никто в ней жить не соглашался. Носом шмыг-шмыг: «Однако плоховато очистили - говнецом всё равно попахивает!»
Не стерпел Байда позора любимой собакой ему нанесенного, сам приговор в исполнение привёл, хотя может и дурак. Вот ну-ка, сунь тебя самого, к примеру, нежданно нос к носу медведя, как ты себя поведёшь? Может не только комнатные стены, но и потолок от твоей дресни отмывать придётся.

Посмеялись наши герои над Витькой, Славкой и Петькой. Больше вспоминать было не о чем, начало морить ко сну, снаружи принялся накрапывать дождь, застучал по железной крыше балка, белая ночь посерела, померкла, стала еле проглядной. Один из мужиков, сидя у стола на табурете передёрнул затвор пистолета, вгоняя в патронник патрон, поставил ТТ на предохранитель и положил под руку рядом с заряженным ружьём. Сказал товарищу, что пока подежурит сам, а тому предложил соснуть на лавке.
Подперев руками подбородок, дежурный уставился в сереющее окно, но через время глаза стали закрываться, голова клониться и скоро она уже спокойно лежала на руках, как у того медвежонка.

Что в этом мире произошло, они не поняли оба. Один потом всё уверял - думал дерево на балок упало, а другой – метеорит врезался в бытовку. Да оно и понятно - спросонья чего не померещится? Сначала сильнейший удар гостя по обитой жестью двери, да такой, что балок подпрыгнул, затем скрежет отдираемого металла, сопровождаемый яростным и оглушительным рыком зверя от которого у обеих охотников застыла в жилах кровь и сердца рухнули в самые пятки, начав там прятаться и не желая больше стучать.
В пору было «Ма-ма!!!», - закричать или, - «Боже нас упаси от такого гостя!!!» Но дежурный пистолетчик, пришедший в относительное сознание первым, схватился за лежащее под рукой ружьё и, взведя у него курки, врезал дуплетом с разворота жаканами прямо через стену отгороженного тамбура туда, где была входная дверь и которую, как ему показалось, зверь уже миновал. Снопы вырвавшегося на свободу огня и огромная масса искр, как из китайского фейерверка, от того дымаря, коим были заряжены патроны, облизали не только тамбур, но и часть стены, и чуть не подожгли бытовку изнутри. Дым от выстрелов в одно мгновение заполнил собой закрытое пространство, стало абсолютно нечем дышать, и грохот, который совершенно оглушил, раздавил людей, привёл в чумовое состояние обоих медвежатников.
Спавший на лавке ружьист ещё во время первого удара по двери свалился под свою лежанку, а пистолетчик, разрядивший уже выстрелами ружьё и лишившийся этим возможности из него пулять, каким-то непостижимым образом в дыму и темноте всё же нащупал на столе пистолет и, спуская его предохранитель, упал на пол, прикрывая своим телом, словно тело командира в бою, уже валяющегося там друга. Вскинув перед собой «тэтэшник» и чётко прицеливаясь прямо перед собой в темноту, раз за разом высадил всю пистолетную обойму.
Клацнувший затвор, вставший на останов в заднем положении, поверг стрелка в шок с полным осознанием, что вот теперь и наступила их смерть, и возможности выжить в этом бою у них больше не существует. Начиная лихорадочно соображать, что же предпринять, он стал нервозно шарить по своим карманам, нащупав в брючном последнюю обойму и уже вогнал её в рукоять пистолета, выдернув предварительно пустую, когда почувствовал на плече руку и услышал человечий глас:
- Погодь, Вася.
Этот «погодь» обстановку разрядил. Придя, наконец, в себя окончательно, стрелок вдруг осознал, что ещё секунду назад находился в состоянии полного безумия и от того ему стало на мгновение стыдно. Но в следующую секунду Вася понял, что здесь их таких обезумевших как минимум было двое и от этого понимания ему вдруг стало смешно. Хохотнув над собой, он, не отпуская пистолета и всё ещё держа его нацеленным на тамбур, поднялся с пола, подошел к столу и левой рукой нашарил ручки на створках окна. Дернув одну за другой, открыл его, сразу ощутив свежесть и прохладу ночи. Дождь к тому времени уже кончился, и всё вокруг заволокло плотным туманом.
- Дай-ка ружьё, - послышался сзади спокойный голос.
Вася нащупал его на столе, и, взяв в левую руку, протянул назад. Там его подхватили уже другие руки, раздался щелчок затвора и скоро по столу брякнули пустые гильзы. Затвор вновь клацнул, закрываясь, и второй медвежатник предложил:
- Ну, давай посмотрим, кого ты там так здорово понужал.
В этих словах послышалась небольшая издёвка, и, дабы показать, что он тоже из неробкого десятка, Вася сам пошел вперёд, на ходу перекладывая оружие из одной руки в другую. В правой щёлкнула зажигалка, огонёк осветил бытовку, стену тамбура и боковую дверь идущую в него.
- Аккуратно только. Чуть чего, стразу стреляй и отскакивай, - прозвучал уверенный голос и пистолетчик понял, что он не один, что сзади надёжный товарищ, который его прикроет.
Дверь в тамбур жалобно скрипнула, открываясь, вместе с огнём в него проникла рука с пистолетом, и сбоку раздался нетерпеливый вопрос:
- Ну что там? Кровь, кровь смотри…
- Нету тут никого. И крови нету.
Сзади появился страхующий пистолетчика ружьист и послышался удивлённый возглас:
- Ха! Так дверь-то на месте!? Я думал, что он её снова вырвал.
- Я тоже также подумал...
В маленьком тамбуре было тесно, но Вася, чуть отстранившись от стенки, отделяющей тамбур от основного помещения, осветил её, начав разглядывать результаты своей пальбы. Та, сделанная из древесностружечной плиты и окрашенная масляной краской, вся ощетинилась выходными отверстиями пуль как раз на уровне предполагаемой туши медведя.
- Здорово стреляешь! Кучно. Молодец, - похвалил пистолетчика ружьист, проведя по дыркам рукой, и вдруг захохотал почти истерическим смехом. Этот хохот подхватил и Вася.
Огонёк зажигалки давно уже не горел. Два мужика стояли посередине балка, почти в полной темноте, держались за свои животы и никак не могли перестать смеяться.
- А где у нас собака? – прейдя в себя от хохота, вдруг спросил ружьист. Мужики прекратили ржать, ни слова не говоря, развязали проволоку, удерживающую дверь и с оружием в руках вывалились наружу.
От собаки остался только обрывок верёвки. Больше ничего не было, не было и следов борьбы. Вася и здесь осветил всё огоньком зажигалки и та надежда, что Чегет от страха оборвался сам, оставшись живым и невредимым, улетучилась совершенно. На извоженной машинами и тракторами грязи были видны не только чёткие следы медведя, но и густая кровь.
- Ты его слышал? Он лаял? – негромко и озабочено спросил ружьист, разглядывая оборванную верёвку, на конце которой ещё совсем недавно сидела собака.
- Не-а. Не слыхал. Вроде не лаял.
- И я нет, - нотка грусти прозвучала в словах мужика, - Значит, даже пикнуть не успел, - убитым голосом добавил он.
Весёлое настроение, ещё недавно охватившее их, враз сменилось унынием и ожиданием чего-то нехорошего. Под ложечкой у каждого засосало, сердца стали биться по-другому, и чувство опасности всей своей тяжестью навалилось на людей, не желая их больше отпускать.
Идти сейчас на базу они не решились и ещё целый час, пока окончательно не рассвело, молча сидели в бытовке.

По дороге до базы шли всё оглядываясь. За каждым кустом и деревом им мерещился медведь, стволы ружья и ствол пистолета, глядящие то вперёд, то по бокам готовы были в любую долю секунды изрыгнуть из себя смертоносный заряд в сторону мохнатого врага.
Досыпать остаток ночи в постели не пошли, а ввалились в столовую, где Колюня с помощником готовил завтрак. Сначала у медвежатников говорить желания не наблюдалось, но скоро, попив чайку, они отошли, отмякли душой, разговорились, повергнув слушателей в шок. Перебивая друг друга, всю эпопею рассказали на раз, потом чуть погодя, и уже более детально рассказали снова. Потом поделились своими личными переживаниями охватившими их в тот или иной момент и весь этот рассказ почему-то совсем не вызвал улыбки ни у Колюни, ни у шныря.
После завтрака этот шок пребывал уже в каждом старателе, что находился на участке.

В десять часов утра прилетел вертолёт и из него вышел гость. С аккуратной бородой, в очках и зачехлённым ружьём на плече.

* * *

…- Есть проблемы, товарищ эколог! Есть! Как раз по вашей части, - старательный повар завопил, - Спасите за ради Бога. Христа нашего от напасти. Спасите!!!...

Выслушав эту историю, дядя Шурик порядком возбудился, начав соображать, что же можно предпринять.
- У вас рация где? – был первый вопрос.
Скоро они с поваром через радиста управления диктовали телеграмму-молнию в областное Охотуправление:
«УРОЧИЩЕ ТУКАЛАКАН ПОЯВИЛСЯ ОПАСНЫЙ МЕДВЕДЬ ТЧК ПРОШУ РАЗРЕШЕНИЯ ОТСТРЕЛ ТЧК»
В течение часа вернулся ответ:
«ОТСТРЕЛ РАЗРЕШАЮ ТЧК ОФОРМЛЕНИЕ ВОЗВРАЩЕНИИ ТЧК»
Разрешение теперь было, но как именно медведя приманить, чтобы он пришел и куда, надо было придумать. После рассказа у гостя, как и у всех обитателей участка, появилось не проходящее чувство грозящей опасности, с которым никто ничего поделать не мог. Оно заставляло любого постоянно быть настороже, оглядываться и выискивать глазами места, где можно в случае чего спрятаться или чем отбиться от нападения, если таковое случится. Замечалось, как иной шел куда-то поигрывая лопатой, которая ему, в общем-то совершенно была не нужна, а другой направляясь к ключу за водой, прихватил с собой зачем-то увесистый железный прут. Всё это нервировало народ, вызывая тотальное беспокойство.
Прогулявшись ещё раз по лагерю, охотовед вернулся уже с решением.
- Николай! У вас дрожжи и сахар есть? – обратился он к повару.
- Непременно.
- И ещё надо что-то съедобное. Чтоб масса была.
- Вот это пойдёт? – Колюня снял крышку с большой кострюли, куда сбрасывал всё, что можно было скормить поросёнку.
- То, что надо, - одобрил гость.
Вскоре они уже перемешивали содержимое бадьи, добавив туда основательную порцию дрожжей и пару килограммов сахару. Потом поставили её в тёплое место.
Вечером, часам к семи оттуда разило не хуже, чем из бражной фляги. Перевернув всё содержимое в холщёвый мешок, они тщательно его завязали, а затем поместили для надёжности в плетёную авоську, к которой был привязан конец довольно длинной верёвки.
Мокрый, благоухающий брагой манный потаск был готов.
Пахучий след делали по лесу вокруг всего лагеря. Впереди с ружьём наперевес, готовый в любой момент стрелять, шел дядя Шурик, а за ним с верёвкой на плече и топором в руках, Колюня. Потаск волочился по земле, оставляя за собой вожделенный для медведя запах, и прервался возле стоящей неподалеку от базы небольшой старой избушки в два оконца, которая прибывала здесь задолго до того, как появились старатели. Ещё два дня назад она служила стайкой с огороженным пред ней хоздвором, где содержались те самые два бычка и поросёнок, за чью жизнь больше всего опасался старательский повар. И коих от греха подальше убрали к столовой, сделав там временную загородь.
Сидьбу для ожидания зверя устроили под крышей избушки, постелив прямо за чердачной дверью старый матрац и набросав на него несколько одеял, бадью же с привадой – полной авоськой, отслужившей своё потаском, водрузили на высокий столб, что возвышался прямо перед дверью чердака, не далее, чем в полутора десятков метров от неё.
Когда всё было готово, мужики пошли на ужин, после которого гостя растащило на поспать.
- Николай! Вы разбудите меня, пожалуйста, полпервого, а в час я вашего медведя завалю, - как бы между прочим попросил Колюню охотовед и спокойно отошел ко сну.

- Лександр Иваныч! Ну, Лександр Иваныч! Проспали! – с отчаяньем в голосе расталкивал повар, спящего одетым гостя, - Вставайте! Без десяти уже!
- Сколько без десяти? – без всякого энтузиазма, ещё прибывая во сне, спросил охотовед.
- Час без десяти! Час!
- И что?
- Но вы же обещали. Просили разбудить.
- Чего я обещал? – всё ещё не просыпаясь, вопрошал гость.
- Медведя обещали в час убить, - почти жалобно пролепетал Колюня, уже решивший, что профессора ему не добудиться.
- Ну, раз обещал, значит надо делать, - вдруг поднялся и сел на кровати дядя Шурик:
- Который час?
Вопрос прозвучал осмысленно и совсем без памяти, что ответ на него уже был секунды назад получен.
- Без десяти.
- Час без десяти? – он тут же подскочил и пошел к умывальнику, где начал плескать на лицо водой.
- Да час, - негромко вдогонку произнёс Колюня, считающий себя виноватым в том, что медведь теперь уже убит не будет.
Взять в руки ружьё, проверить, заряжено ли, засунуть в карман подсумок, было делом нескольких секунд и скоро они уже спешили вдвоём к засидке, подсвечивая себе фонарём. Ночь была серой, тихой и безветренной. Во всей округе затаилась тишина и только редкие птички своими кликами давали о себе время от времени знать, да потихоньку журчала в недалёкой речке вода.
У избушки ничего не изменилось. Дядя Шурик влез на чердак и еле слышно попросил Колюню убрать на всякий лестницу – не дай бог зверь по ней на него полезет, что тот тут же сделал. Отставив лестницу подальше, старательский повар теперь уже один пошел назад, подсвечивая под ноги фонарём и всё соображая на ходу, где ему лучше сейчас подремать, то ли на крыльце – оставлять профессора один на один с медведем не хотелось – вдруг тому надо будет чем-то помочь, то ли прилечь на сдвинутые лавки в зале столовой, но тогда он боялся пропустить момент истины, на который, впрочем, что он наступит, совсем не рассчитывал.
Выстрел разорвал собой тишину, когда шеф-повар открывал дверь в свою вотчину. Рядом от страху взвизгнул поросёнок, и слышно было, как по земле застучали копыта вскочивших бычков. Колюня машинально осветил фонарём свои электронные, которые показывали 01:00.
Больше выстрелов не было, в мире вновь образовалась тишина. Даже такой профан в охоте, как этот старатель, сразу понял, что данный выстрел никак не мог быть выстрелом по зверю, поскольку он только полторы минуты назад, а то и того меньше был у засидки и никакого медведя там не наблюдал. Нисколько не сомневаясь в том, что этот бабах оказался случайным, - ведь ружьё раз в жизни стреляет само, и что профессор невзначай нажал на спуск, как вдруг услышал его крик:
- Никола-ай! Никола-ай! Топо-ор с собой возьмите и палку. Подлиннее палку.

«- Вот спал бы сейчас и спал!» - думал дядя Шурик, когда лез на чердак - «Вот лягу здесь и усну. Нужен мне этот медведь? Век их не видел, и видеть не хочу.»
Фонаря с собой не было, но он и без него, как только Колюня ушел, принялся стоя на коленях одно из одеял сворачивать в подушку, чтоб положить его потом под голову, а ещё одним намеривался укрыться. Уже соорудив себе лежанку, и желая прилечь на неё, он непроизвольно поднял глаза и глянул в проём чердачной двери, где увидел, что рядом со столбом, на котором пребывала кастрюля с приманкой…, на задних лапах уже стоит медведь.
В один миг весь сон и никчемное настроение испарилось в никуда, сердце затрепетало, дрожь прокатилась по всему телу, вспотели ладони, и здравый смысл подсказал: «Стреляй!»
Подтянув к себе ружьё, он большим пальцем правой руки двинул вперёд предохранитель, и тот, вдруг, в полной тишине предательски щёлкнул. Медведь этот звук услышал, сразу опустился на четыре и сделал пару шагов в сторону избы. Но приклад уже был вжат в плечо, а мушка улеглась на горб зверя за его головой. Хлопок выстрела разорвал тишину, «Зауэр - три кольца» дёрнулся от отдачи и девять картечин – три в ряд, врезались медведю в позвоночник, пройдя через него в сердце и лёгкие.
Медведь под выстрелом пал тут же. Не шелохнувшись и не агонизируя – словно уснул, избавившись, наконец, от земных забот. Но охотник, много раз видевший как бьются после выстрела изюбри, косули и лоси, зайцы и лисы, всё не мог поверить, что зверь, ещё недавно наводивший ужас на всех людей в округе, мог отойти в мир иной так тихо и спокойно. Он всё ждал подвоха, не отнимая ружья от плеча, думая, что тот только затаился и сейчас встанет, бросится на него, но этого не происходило. Ожидание затянулось, и медвежатник решил позвать на помощь.
Повар на крик не шел, а бежал. С топором, огромной палкой и фонарём в руках. Увидев перед собой медведя, опешил, но подчинился приказу сверху близко не подходить.
- Николай! Вы уши у него посмотрите, - доносилось с чердака, - Уши у него стоят или лежат? А то мне не видно. Уши к голове прижаты?
- Не-а! Стоять вроде, - отозвался повар, освещая фонарём голову зверя.
- Хорошо. Но всё равно вы его палкой потыкайте. Я его на мушке держу, - поступил новый приказ. Колюня, взявшись двумя руками за дубину, его выполнил – медведя пошевелил.
- Готов! - поставил диагноз, - Готов! Готов! Готов! - человека охватил восторг, - Вот это да!!! Вот это охотовед! Вот это я понимаю! Сказал, в час медведя ухлопаю, в час и ухлопал! Вот как сказал, так и сделал. Вот что значит наука! - всё говорил и не мог остановиться старатель, не забывая, впрочем, поставить на место лестницу и помочь стрелку по ней спуститься.
- Ни одной такой науки точной нет, как охотоведение! Ни одной – это я вам говорю, а не собака лает! Как сказал и тютелька в тютельку сделал! - задыхаясь от восхищения, всё изрекал повар.
Дядя Шурик понимал, что такая реакция, есть ни что иное, как результат совсем недавнего напряжения, боязни за свою жизнь и за жизнь других. От необузданной как стихия, неведомой и непредсказуемой, а потому страшной силы, которой вдруг не стало. Не стало в один момент.
Но она была, была совсем близко, когда Колюня один и без оружия каких-то пять минут назад шел от избушки до столовой.

Подойдя к медведю, эколог чуть попинал его голову ногой, а потом негромко произнёс:
- Ну вот. Ещё одним алкашом на земле стало меньше.
И, забрасывая ружьё на плечо, добавил словами классика:
- Мы все в ответе за тех, кого приручили.
- Ть-фу! – с отвращением сплюнул он и пошел досыпать.

 

 

 

 

 


Найдёныш