Закон тайги



Про кильку в томате

Маленькая россказнь № два Про кильку в томате.

Случилось сиё уже давно – году эдак в 95-м или 96-м – точно припомнить не удаётся. Бурное времечко было – вспомню потом точнее, скажу.
Ну, у нас, понятное дело, в президентах Ельцин, в премьерах Черномырдин, а страной Францией мсье Ширак правил. Вот у этого самого Ширака жена есть, Бернадетт зовут – низкий поклон ей, всех благ и здоровья. Так вот этой Бренад?тт Шир?к с?мой, тоже, вроде как, если не к политике, так хотя бы к связям межгосударственным примкнуть захотелось. Дабы народы разные сблизить.

А в России – известное дело, завсегда к стране Франции дышали неровно – «Шерше ля фам!», «Месье! Же ни манж шпа сис жур!» - любому русаку известны.
Да и есть, однако, почему неровно дышать. Там, небось, наших лё рюсовских кровей намешано, куда с добром! – поб?ле, чем в какой Прибалтике будет. Один только наш российский «ограниченный контингент» из казаков, драгун и гусар, опосля наполеоновской войны десятки лет на «французской стороне» прибывавший, наплодил потомков - на средний европейский город, небось, хватит, ежели не на весь современный Париж.
Да и куда же в те времена их мадмуазелям и мадамам деваться было, как не победителей в свою постель тащить? Основной инстинкт разве отменишь? Если в тех самых войнах, которые их самый известный монарх вёл, чуть ли не всё способное к детопроизводству мужское население или смертью храбрых на полях сражений полегло или просто замёрзло от холода на просторах России бескрайней.
Но, так уж те самые француженки по душе нашим предкам-ратоборцам пришлись! Ах, как же приглянулись! Что пришлось их пот?м тысячами царским указом от семей межнациональных многодетных отрывать и на родину палками гнать! Вот, сказывают, бабских французских слёз было пролито! Чуть до бунтов дело не дошло!
Ну, это ладно – дела стародавние. Хотя и после, сколько волн эмиграции в Парижах осело? Две? Три? Четыре? Как посчитать?
Ох, что-то отвлёкся я!

В общем, создала жена президента страны Франции фонд имени собственного, мужика нашла образованного – Станисласом - Стасом по-нашенски до сего дня зовут и директором его назначила. А он на шести языках, в том числе и на русском не хуже нашего с вами шпарит-шпрехает - не забыл его, думается.
Кроме всяческих культурных связей, фонд ещё обменом студентов занимался. То есть, их студенты университета типа нашего МГИМО в русских семьях дней по десять жили, а во французских - наши (О, Боже, сохрани! Свят! Свят! С маленькой буквы, конечно! И без кавычек!). Летом, естественно, дело было, когда каникулы.
Из культурной программы решено было французам Байкал-море показать. Так, чтобы каждый из них пожил там по четыре дня, вкусил природы сибирской настоящей – в те времена по тем местам ещё не запоганенной. Коттеджей тогда и баз отдыха там ничуть не бывало, да и дорог особых не имелось. Так что каждому французу по матрацу резиновому надувному, по спальнику с одеялом и палатку на двоих.
Группу из шестнадцати человек надвое разделили – сначала одна восьмёрка на Байкал съездила, потом вторая. А нашего брата трое – два мужика экскурсовода за баранками своих машин – «Уазика»-вахтовки и «Нивы», да жена одного из них Галина – вроде как кормёжное дело на себя взяла.
Когда ещё продукты на поездку набирали, всё сомневались да гадали, чего же эти французы рубать будут? – с лягушками-то у нас напряжёнка! Набрали того-сего, ваш слуга творога да сливок бурятских два литра с собой взял, в коих ложка стоит и с которыми, всё что ни в жись кушать не будешь, за милый мой съесть можно. А в последний момент решили коробку консервированной кильки в томате прихватить – французы лопать откажутся, так сами потом съедим. А не съедим, так собакам скормим – цена – копейки.
Пять часов в дороге протряслись и на место прибыли. Батюшка Байкал пред нами, вода чистоты невероятной и цвета изумрудного, ч?дным ветерком Култучком ли Баргузинчиком от моря тянет, волны плещутся – гальку всех цветов радуги на берегу нежно гладят, остров Ольхон как на картинке, заснеженные отроги Восточного Саяна на горизонте, а небо синее-синее, какого ни в одной Европе не сыщешь. Ни паутов-оводов тебе, ни комаров, ни мошки – прелесть! И благость на душе такая – словами не передать.

Палатки поставили и стол накрыли. Вроде как чуть перекусить собрались. Вот здесь решили одну баночку кильки открыть и на стол поставить – авось какой европеец попробует. А момент стыда за сей российский (проще некуда) продукт присутствует – есть то его будет народ не простой – лучшие фамилии Франции. Через одного бароны да шевалье. Вон у той девицы папа министр, у того парня – сенатор, а этот друг, так вообще чуть ли не первая фамилия из старейшей аристократии. Предкам которого предводитель якобинцев Марат самолично головы поотрубал.
В общем, ед?м. Глядь, потянулась к кильке французская рука, зацепила вилкой одну рыбёшку и в рот её французский отправила. Вот, думаю, щас скривится тот рот. Да нет же – гляжу, изумление даже на французском лице. Вилка снова в банку и уже две рыбёшки оттуда за раз и снова в рот. Жуёт с блаженством на лице и чего-то там на своём лопочет. Набросились все французско-подданные на баночку, и она вмиг опустела. Погрустнели как-то французские лица, а Стас жалобным голоском вопрошает, имеется ли сей продукт в наличии ещё?
Расплылись мы в улыбках, особенно Галина. «Чего? - спрашивает, - Килька по нраву пришлась?» А он ей в ответ: «Пока, - грит, - не совсем понял. Но подозрение есть, что в своей жизни ни одной консервы такой вкусной пробовать не приходилось. А уж мы, - грит, - хранцузы, в еде толк понима-ам!»
Пришлось к машине бежать - кильку несть. Вмиг ещё три банки уплели и теперь почти хором этой кильке диагноз поставили:
- Ни одной консервы в мире вкуснее нет, чем русская килька в томате!
Мысль «Ну, ни хрена это себе!», конечно, мелькнула, но вроде смехом. А слуге вашему сказать захотелось, что «По мне, так ничего лучше бурятских сливок в мире нет. Особливо ежели имя творог свежий от души залить, всё перемешать тщательно и сахарком сверху присыпать!» - приходилось видеть как фрицы, мириканцы-великобританцы и даже миллионщик южнокорейский сим продуктом давился, оторваться был не в состоянии. А вот французы : «Нет!». «Шибко, - говорят, - халестирину много! И кушать такой страшный продукт нельзя!» Правда один там какой-то юный вшивалье аж трясся мелким дрожжем и ел этот продукт и ел, всё насытится им не мог. Хотя видно было, что своих, вроде как, стесняется.
Килька закончилась назавтра. Двадцать четыре банки из той коробки уплелись гостями так, как будто их и не бывало вовсе. Узнав об этом, французы подняли мятеж: «Подавайте нам кильку и всё!» Ну, мы, конечно, тоже возмутились: «Где же мы вам туточки посреди дикого брега кильку в томате возьмём? Вот сигом, омулем, хариусом, окунями, сорогой и щуками, даже осетром – хоть с головой нас с вами местные рыбаки через час с толстым удовольствием завалят – только свистни да плати! А кильки здеся не водятся! До ближайшего магазина тридцать вёрст! И скорее всего она там отсутствует – какому дураку придёт в голову кильку в томате на Байкал, где рыбы и так завались, везти?»
Но французы тоже в позу встали: «Мы ваши гости – вынь, да положь!» Сплюнул я в сердцах (в душе, конечно), сел в «Ниву» и погнал, ничуть не сомневаясь, что ехать придётся до районного посёлка – восемьдесят вёрст, только там можно что-то найти и заодно машину заправить – бензина-то в обрез. Километров двадцать проехал, глядь – сарайчик-ларёк на перекрёстке дорог стоит, что местное доморощенное коммерсантское семейство поставило.
- Есть, - продавщицу-хозяйку спрашиваю, - килька в томате?
- Есть, - отвечает, - никто не берёт.
- Сколько есть?
- Три коробки.
- Давай их все сюда!
Продавщица на меня как на придурка глянула и пока я не раздумал, всю кильку, что у неё имелась дрожащими от радости руками на прилавок выставила.
- Ой! - говорит, со счастьем на лице, - Спасибочки вам большое! Всё себя корю, вот дура, думаю, купила в городе на оптовке - её никто не покупает, есть не хочет. Ни одной банки никто не взял. Какой же вы молодец, я вам сейчас скидку сделаю. За опт.
Загрузил коробки, гоню обратно. Приезжаю – друзья мои даже подивились, что так быстро вернулся, а я с радостным видом объявляю всем, что с мятежами пора завязывать - кильку привёз. Обрадовались все, аж чуть в ладоши не хлопают, а Галина коробочку раскрывает, баночку оттуда вынимает и с улыбкой на лице крутит её в руке, вроде хвастается. Но директор французский ту баночку из её рук взял, хорошенько всё разглядел, а потом выдаёт:
«Не обессудьте, - мол, говорит, - господа-товарищи-граждане россияне, но мы этого продукта есть не будем!»
Весь наш русский немногочисленный коллектив, чуть на задницы от настоящего заявления французского не сел:
- Э-эт-то почему ещё е будете? – прям икота пробила.
- Потому что в этой банке может быть и килька, но не русская.
- Как так? А какая? Немецкая, шведская, может польская? У кильки в Балтийском море национальность отсутствует. А вам, что? Только русскую подавай?
- Нам только русскую, другую какую мы в России есть отказываемся!
«Ну, - думаю, - Совсем охренел французский люд!».
Беру у него из рук эту банку, тогда ещё без всяких очков вглядываюсь в этикетку, тычу в неё пальцем, нахожу производителя и на чисто русском языке, на коем изъясняются лишь сибиряки в городах и дикторы в телевизорах:
- Вас, - говорю, - в этих самых Сорбоннах чему учут? Вот производитель написан. Видишь? Читай! Раша. Рыболовецкий колхоз имени вождя мирового пролетарията. Калининградская губерния, деревня Иван?вка. Это, - говорю, – экспортный товар - гарантия качества. Его специально для вас буржуинов сделали. Вишь, какую красивую этикетку на международном языке аглицком для вас нарисовали?
Вняли французские мадмуазели и месье моим словам, давай всё сами читать, а потом продукт на вкус пробовать-дегустировать и к заключению пришли, что, однако, в этой-то банке килька повкуснее будет, чем в тех, что до этого они за милый мой срубали.

Но всё это, друг мой, только присказка. А основная сказка в том, что жили себе люди в Стране Советов и даже никогда не задумывались, не знали этого, да и знать не хотели, что в их державе за качеством продуктов столь строгий контроль был, какого ни в каком другом государстве, ни тогда ни сейчас не сыщешь. Хоть и куры в магазинах продавались синие, но от ГОСТа ни на шаг. Представить даже невозможно, что в советское время кто-нибудь выпустил бы колбасу, что мясом только пахнет.
Французам этим, ещё перед самым отъездом в Россию, строго настрого было наказано, что всё то, что произведено в нашей с вами стране, можно есть безбоязненно. Всё это полезно и благодатно для французского желудка. Но любой другой продукт, что уже в те времена стали поставлять в Россию, употреблять в пищу им строго-настрого запретили. Поскольку, что тогда, что сейчас из-за рубежа завозится к нам всякая дрянь несусветная.
* * *

Ещё много разговаривали. Все, кто там был. Постоянно. Четверо суток подряд. На любые темы, какие могли придумать. Говорили, говорили и говорили. С переводчиком и без. На ломаном английском, с вкраплением немецких слов, испанских, итальянских, какие могли вспомнить. Куда чаще на языке жестов, но понимая друг друга безусловно и до конца.
Говорили и говорили. Отвлекаясь от разговоров только на сон и песни у вечернего костра. Когда таинственная тишина в округе, малорослый и коренастый, искрученный студеными байкальскими ветрами листвиничный лес на берегу, какой только и может здесь выжить. С разбросанными по нему палатками в сгущающейся темноте. Совсем близкие горы. Терпкий запах смолы, моря цветов и различных трав. Смиренное дыхание Байкала за спиной и чуть слышимый шелест его волны по камушкам. Негромкий треск пылающих дров и огонь, так завораживающий человеческий взгляд. То бьющийся птицей от мимолётного ветерка, а то спокойно и с толком пожирающий сухую древесину. Почти бесцветный дым от огня и искры, уносящиеся звёздами в мириадозвёздное чёрное небо.
А все вокруг костра, с пением то на русском, то на французском. Народных, застольных и ставших застольными. Мелодичных, тягучих и озорных…
Ах, какие у французов песни народные красивые и сердечные! Прям как у нас. Аж что-то в душе твоей переворачивается и ту струну цепляет, которая человека с другими живыми существами на планетке этой разнит. Когда вдруг начинаешь понимать, что все мы люди не только одним воздухом дышим, но и думаем одинаково, имеем одни и те же устремления, что и различия наши только в языке, а других различий нету. Когда вдруг начинаешь доподлинно сознавать, что твой дом, твоя семья, твои дети, а потом и внуки, достойная работа с достойной её оплатой, а главное гармония с обществом, в котором ты живёшь, и есть та основа человеческого счастья и бытия – прочее прилагательно.

Внимательно выслушав двух девиц и парня, о чём-то увлечённо разговаривающих по ту сторону костра, сидящий справа от меня Стас, всё покручивая палочкой в своей руке, которой постоянно шевелит костёр, поворачивает голову теперь ко мне:
- Сесиль и Лаура спрашивают про октябрят, пионеров… Вы были ими?
- Конечно, - смеётся Галина, - Я даже председателем Совета Дружины в школе была. Это в пионерах…,- уточняет она. И видно, как лицо её начинает светиться от воспоминаний, - Галстук красный, слёты, самодеятельность, макулатура, сбор металлолома…- она замолкает, думает. Стас в это время что-то студентам говорит, а повариха наша о своём:
- Походы… Вот так же, - рука её взлетает и кисть описывает круг, взгляд на огонь с улыбкой грустной на устах: - Песни у костра…
Она начинает петь:
- Взвейтесь кострами синие ночи,
- Мы пионеры – дети рабочих.
Подхватываем с Вовчиком две последние строки, помогая Галине:
- Близится эра светлых годов
- Клич пионеров: «Всегда будь готов!»
Потом все вместе смеемся. Французы недоумённо смотрят на нас, а Стас, не умолкая, всё говорит и говорит на родном языке и постепенно студенты начинают что-то понимать, от того улыбки озаряют и их лица. Они кивают нам головами, и тут же всплывает следующий вопрос переводчика:
- Но ведь это как..,- он ищет слово, не может его найти, показывая руками, словно сбивает ладонями тесто или бьет одновременно с двух сторон по мячу.
- Как стадо баранов. Да? – помогаю ему и понимаю, что ударил в точку – Стас краснеет и кивает мне:
- Да-да.
Отвечаю не сразу, сначала думаю:
- Нет, - качаю из стороны в сторону головой, - Ты не прав. Человек ведь животное стадное, как ни крути. Индивидуализм это одно – все мы индивидуалисты. И этого ни у кого не отнять, нельзя запретить думать по-своему. Ни меня, ни тебя. Правда, ведь?
Гляжу на Стаса, он внимательно смотрит мне в глаза, кивает, соглашаясь, головой
- Разве можно кому-то свои мысли навязать? А любые догмы? – рассуждаю сам с собой, - Они ведь чем-то подкрепляться должны. Делами какими-то – иначе они ничего не стоят - одни слова. А все эти детские организации, как мне кажется, нужны были. Обязательно нужны. Они много чего доброго несли. Ну, вот даже чувство единения, коллективизма, скажем, которое сейчас почему-то ругать стали. С вашим же, кстати, французским девизом, как у Дюма «Один за всех и все за одного!» Это же нормально. Как в походе по этим горам, к примеру, - вскидываю перед собой руку, - Кто-то ногу подвернул, а то и сломал, разве его можно бросить? Или на войне… Вот мы сейчас поедем отсюда и вдруг с машиной что случится? Так я больше чем уверен, что каждый второй проезжающий мимо даже без нашей просьбы остановится и предложит свою помощь, увидев поднятый капот. В общем-то на Руси всегда так жили, особенно здесь – в Сибири. Даже стыдно как-то не помочь – и не человек ты, вроде. Вот в пионерах и октябрятах это и воспитывалось. Да у вас же скаутское движение тоже есть, - вдруг вспоминаю я, - От вас же всё и пошло. Не из Франции, конечно, из Англии, но я имею ввиду, из вашей цивилизации. Чем плохо, что в скаутах из пацана нормального мужика сделают? Научат многому, чему жизнь не научит, заставят по-другому на жизнь посмотреть. Вот смотри – можно на спор, берём сейчас любого из твоих студентов, - при этом обвожу их всех взглядом и делаю круговой жест рукой, - даём ему в руки спички, топор и я более чем уверен, что ни один из них вот такого костра не разведёт. Ни дров не найдёт – начнёт ветки сырые ломать, да и поджечь их не сможет. А где в другом месте, так ещё и ноги протянет, когда пищи в округе навалом будет. У него навыка жить нету. Понимаешь о чем я?
- Конечно, понимаю, - говорит Стас, - но может быть навыка выживать нет? А не жить.
- Но ведь жизнь штука такая, что в какое угодно положение тебя поставить может. Да и везде она разная. У вас одна, у нас другая, а в Африке ни на вашу, ни на нашу не похожа. Всё согласно условий, в которых живёшь, - жму плечами, - Мне так вообще кажется, что самая правильная страна на планете - Монголия. Хоть над ней все и смеются почему-то. У них всё для правильности есть. Гармония с природой полная. Общение с животными, постоянное при том, - поднимаю вверх палец, - которое их благороднее делает, условия жизни похлеще, чем даже кое-где у нас. В монгольской степи с открытым ртом под пальму не завалишься, и кокосы с бананами тебе сами в него не упадут – трудиться приходится. Может так и надо на Земле жить? Просто жить и жизни радоваться, а не устраивать из жизни гонку за лидером, – бросаю взгляд Стасу в лицо и вижу, как он напряженно думает и кивает мне в знак согласия головой. А меня уже понесло:
- Главное монголам богатства великого не надобно – кочевать с ним целое дело – за раз не увезёшь. И городов наших не требуется – в юрте привычнее и комфортнее, - здесь ловлю себя на мысли, что в принципе на вопрос ответил, а про Монголию уже лишнее. Потому заканчиваю, - Вот вам и октябрята-пионеры - всем ребятам примеры.
- А ещё в пионерах так пропесочат, что учишься плохо и потому тянуться приходилось, чтобы не хуже других быть, - кидает реплику Вовчик.
- Понятно, что не всем это нравилось – дети разные, но основной массе всё равно комфортно было. Гордились галстуком в младших классах. Это подстёгивало быть лучше. Ведь многим совсем небезразлично, что про них люди говорят и думают, – это уже я, всё остановиться не могу.
Стас поворачивается к своим студентам, начинает говорить по-французски, а я лезу в карман. Достаю оттуда пачку «Беломора», щелчком вышибаю папиросу, сминаю по-своему её гильзу и вытаскиваю из костра горящую ветку, чтобы от неё прикурить. Передышка для нас тянется недолго, и представитель старейшей аристократии Европы вновь поворачивается ко мне:
- А лозунги? Демонстрации? Ходили?
- Да перестань, - почти грубо, но с улыбкой отвечаю ему, - Какие лозунги? Мы же не безголовое быдло какое-то. Каждый в Советском Союзе знал, что это вроде игра всеобщая такая. Поддерживать идеи партии и правительства. Когда надо «Одобрямс!» говорить. Главное не рыпайся и всё будет нормально, а рыпнулся - обязательно по голове схлопочешь. Вот будешь это исполнять: на собрания ходить, какую-то общественную работу делать и ты всегда хороший. Фотокарточку твою на Доску почёта прилепят, путёвку выпишут куда-нибудь отдохнуть съездить, премию дадут. А про демонстрации, что тебе сказать? Ходили, конечно. «Слава КПСС!» поорать. Но это как на стадионе, у вас же тоже болельщики есть. Для разрядки. Бутылочкой подогреются и идут орут, но я тут ничего такого не вижу, за что судить нас можно. Говорю же, что все это воспринимали как игру, что ли? Хотя ни у кого веры особой в идеи марксизма-ленинизма не было. Разве что у идиотов каких. Они, конечно, были, но немного.
- А комсомол?
Пока думаю, что ответить, Володя тут как тут:
- Да ну его в баню, этот комсомол. Бла-бла-бла. Бла-бла-бла. Бла-бла-бла. Ленин и партия наш рулевой! Работать не хотят. Только языком болтать и могут.
Смеюсь над тем, как он это говорит. Галина со Стасом улыбаются, некоторые студенты с недоумением смотрят на нас, а Вовчик почему-то смурной.
- Ну-у, какую-то положительную роль он тоже играл. Это бесспорно, - не совсем соглашаюсь с Володей, - Энтузиазмом молодёжь заразить. Дух поднять, на великие стройки призвать. Правда, почему-то никто на чистом энтузиазме работать не хотел. Рубль длинный куда большим стимулом к труду являлся, да чек на автомобиль. Хотя…, - на секунду-две прерываюсь, чтобы собраться с мыслями, - Вот ты только подумай. Кто в вожаки комсомольские выбивался? Самые умные думаешь? Да нет. Зачем им это? Стыдно как-то идеи, в которые сам не веришь, в массы нести. Так что настоящих идейных ленинцев, что над этими массами у руля, так сказать, стояли, ещё в школе умных и порядочных встречать приходилось, а в институте и на производстве почему-то нет. В основном хитрозадые туда стремились. Да и в райкомах, как мне кажется, особо идейных не было. Всё какие-то типы скользкие, холёные, у которых речи вроде правильные, а на уме лишь урвать что для себя, да бабы с кабаками. Это категория людей у нас такая есть – не знаю как у вас. «Умеют жить!», называется. Их ещё «типичный комсомолец», зовут. Школу кое-как окончил, в институт правдами-неправдами пролез, а можно вообще от ПТУ карьеру начать. Из рабочего класса так сказать. Что даже больше приветствовалось, и, вроде, для биографии правильнее было. Пришел паренёк, покрутился, толком и не работал нигде, а его раз - в какие ни будь секретари освобождённые. Речи правильные толкать может? Может. Да и начальству зад лизать умеет, там он сразу в институт заочно или в партийную школу. Приехал на сессию - любой преподаватель знает, что он ведь не за знаниями в институт пришел, а за дипломом. Учи его – не учи – толку всё равно не будет. Так что троечку маленькую всегда поставят. Глядишь через пять-шесть лет он уже человек с верхним образованием и карьера ему обеспечена.
Выдыхаюсь так долго говорить, но мой монолог подхватывает Галина:
- А молодые специалисты? Которые на производство из института приходили? Кто работать не мог, а языком болтать получалось, их тоже в комсомол. Толкового инженера разве отпустят? Вон у нас на радиозаводе, пришел один. Возились с ним, возились, а он дуб дубом – ничего в деле не понимает. Куда его девать? В комсомол. А теперь он в Сером доме чуть ли не отделом промышленности заведует. Серый дом это администрация областная у нас, - уточняет она.
- А как он там оказался, если ничего не понимал, как вы говорите? – удивляется Стас.
- Вот так и попал, - разводит руками наша повариха, - нужный человек.
- Тут всё просто, - понимаю, что надо объяснить самому, - Дело в том, что понятие такое в СССР было, номенклатура называлось. Каста вроде такая…
- А-а! – тянет, перебивая меня Стас, - Знаю.. , - он хочет ещё что-то сказать, но я ему не даю:
- Это не важно, что он вот – дерево, - стучу костяшкам пальцев по стволу лиственницы, на которой сижу, - Важно, что он их человек. Он вошел в этот клан неприкасаемых. Он поработал в комсомоле и надо его дальше продвигать – партийных должностей всем не хватает, а в министерствах или тех же в отделах при администрациях должностей во, – чиркаю большим пальцем себя по шее, - Вот его директором на тот завод, с которого его в райком забрали.
- Так он же, вы говорите, ничего в производстве не понимает, - вновь всё с тем же удивлением и напором повторяет Стас.
- Да это не важно, - вновь повторяюсь и я, - Важно побыть год-другой в этой должности и оттуда с повышением уйти на другую должность. Но ведь, которые его туда ставили, они тоже понимали, что он дуб дубом, так ему нужен только хороший заместитель или главный инженер, которые всю работу без него сделают, а он будет только бумажки подписывать и речи правильные толкать.
Мы все замолкаем, думаем, смотрим на огонь, но мне кажется, что есть ещё что сказать:
- Тут ведь, что важно? Чтобы этот дурак всегда помнил, что он дурак. Чтобы оценивал себя правильно. Страшно ведь, когда дурак всегда знал, что он дурак, а потом вдруг понял, что все кто его на это место затолкали, дураки куда большие чем он. Тогда он себя умным начинает чувствовать и творить хрен знает что.
- А-а! – машет рукой Володя, - Вон они! До сих пор все у власти. Комсомольцы эти. Они чё туда пришли? Для людей добро делать? Да карман свой набить! Чё, не так, что ли?
- Да всё так. Правда, в советское время хоть остерегались в наглую воровать – всё по мелочи, а теперь власти наши гребут по полной. Да и хрен с ними. Что изменишь? – машу коротко рукой и лезу в карман за очередной папиросой. А сам гляжу на реакцию Стаса после всех услышанных от нас заявлений. Он обводит нас внимательным взглядом и уверенно, без всякой улыбки выдаёт:
- Но вы же диссиденты. Вас надо было изолировать от общества. Или выгнать из страны.
Мы с Вовчиком ухмыляемся, посмеиваемся, но реакция Галины быстрее нашей:
- Ну да! Только полная страна диссидентов! Подпольных! Что по кухням вечерами шушукалась.
Снова все замолкаем, но Сесиль с Лаурой, явно ничего не понимающие из нашего разговора начинают что-то быстро Стасу говорить. Тот кивает им головой и поворачивается к нам:
- Они говорят, что у вас свод законов…, - он прерывается, вновь ищет слово, - нет, что-то было как правильно себя вести.
Мы втроём переглядываемся между собой, не понимая о чём может идти речь. А переводчик добавляет:
- Как надо себя вести, чтобы коммунизм построить.
- А-а-а! – врубается, наконец, Галя, обращаясь не к Стасу, а к нам, - Они, наверное, имеют ввиду кодекс чести строителя коммунизма. Расскажи, - последнее бросается мне.
Переводчик утвердительно кивает головой.
- Моральный кодекс строителя коммунизма. Чести там нет…, - но чуть подумав, добавляю, - Да нет – не так. Есть, конечно, но не так много, как хотелось бы…
Вновь ненадолго задумываюсь и только потом:
- Да всё просто. Как говорят? Если бы даже бога на небе не было, то стоило бы его выдумать. Человек без веры во что-то светлое жить не может. Ему обязательно верить надо. Веровать. Кому-то в золотого тельца, что в ад прямиком приведёт, кому-то в Христа или Магомета, третьим в идеи национализма, где только они избранные на земле - остальные мразь последняя, а кому-то в марксистко-ленинскую философию. Но ведь в ней много чего правильного есть, но только больше на словах… Знаешь, как сложно жить, когда говорят одно, но видишь другое? Ведь коммунистов порядочных вокруг было пруд пруди. Простые ведь, честные люди в основном. Жили честно, трудились честно. Другое дело, что в райкомах с обкомами были разные: и порядочные и не очень, и подлецы всякие пролазили туда. Ведь в глазах людей славу, ну скажем вот, милиции той же, делает не тот оперативник, что честно свою работу исполняет, а какой-то подлец, который запросто может человека ни за что посадить, к примеру. Или избить, или убить даже. Пусть их будет там сто или тысяча порядочных за этим подлецом стоять, но люди будут всегда видеть перед собой только этого подлеца. Просто сознание у людей такое и его изменить нельзя, - бью себя при этом пальцами по лбу и прерываюсь, вдруг понимая, что сказал не совсем то, что хотел, - Хотя можно, конечно, когда все увидят, что слова с делом не расходятся. Что красное, это красное, а не как редиска, сверху красная, а внутри белая.
Замолкаю, мну папиросу, смотрю на неё, на огонь костра, и добавляю ещё:
- Правда, ещё покаянием можно очистить душу свою. Не знаю как у вас, а у нас те, кто наверху, перед народом каяться не умеют. Слуги народа хр?новы... Понимаешь, о чём я?
Стас кивает головой, глядя мне в глаза, а я вдруг вспоминаю, что вновь ушел в сторону и на вопрос не ответил:
- А про кодекс? Взяли все христианские заповеди и переписали их под себя один к одному. Вот и кодекс вышел. Возлюби партию родную и себя самого в ней, не убий, не укради, не прелюбодействуй… , - замолкаю, но тут же бросаю Стасу:
- Слушай! Ну их всех к чёрту. Надоело про них. Давай лучше песню вам хорошую споём.
И поворачиваюсь к Галке с Вовчиком:
- Надоело говорить и спорить,
- И любить усталые глаза.
- В флибустьерском дальнем синем море
- Бригантина поднимает паруса!

* * *

Во многом избранного, одного из образованнейших из относительно молодых тогда людей страны Франции. Представителя старейшего аристократического рода Старой Матушки Европы, что выучил русский язык после того, как его одиннадцатилетним мальчиком познакомили с Александром Солженицыным. Дабы потом он мог в подлиннике прочитать «Архипелаг Гулаг». Человека, который изучал страну Россию, желая понять её душу и начал, наконец, понимать её, прорвало в последний день его пребывания на Байкале. После всех тех нескончаемых разговоров.
Ваш бородатый в то время слуга с «беломориной» в зубах крутил баранку своего УАЗа, а Стас, одетый в светлые шорты и такую же футболку сидел через капот по правую руку от него. То откидываясь на сидении в угол кабины, а то упираясь о переднюю панель своими волосатыми натренированными ногами завзятого теннисиста, обутыми в белые кроссовки.
- Хочу спросить, - говорил он, - Как ты считаешь, вот то, что произошло с СССР, это правильно?
- Всё что ни делается - всё к лучшему.
- Ты так думаешь?
- Но так должно вроде быть.
- Нет. Ты не понимаешь, - трясёт головой мой собеседник.
- Чего? Чего не понимаю?
- Да того, что произошло страшное. Это как революция, как переворот.
- Ты имеешь ввиду распад Союза? Но нельзя же говорить одно, а делать другое. Говорить что у нас лучший в мире общественный строй, но никто сюда почему-то не стремился, а наоборот бежали отсюда. Надо было что-то менять. Обязательно.
- Но ты думаешь, что будет лучше?
- Не знаю. Надеюсь. Желания что-то сделать сейчас у народа много. Вон глянь только, - люди духом воспаряли, в фермеры идут, торгуют, строят. Хотят что-то производить. Государство поможет, и мы горы свернём.
Бросаю в этот момент взгляд на собеседника, но он почему-то ухмыляется, видимо хочет сказать одно, но говорит другое:
- А приватизация? Ваучеры? Ты свой куда дел?
- В Московскую недвижимость вложил. Это фонд такой.
- И ты думаешь, что-то за него получишь? Дивиденды...
- Конечно получу. Должен получить. Квартиру в Москве обещали, хотя она мне там и не нужна совсем.
- Да вас же всех обманули. Всю страну. Неужели ты этого не понимаешь?
Жму плечами.
- Они же лгут вам. Те, кто наверху.
- Почему ты так думаешь? – изумляюсь этим словам.
- Это же всё было ваше. Всех жителей страны. Вот этот лес, вот эта дорога, нефть, газ… Но пришла к власти маленькая кучка людей, как ты говоришь «настоящих комсомольцев» и они теперь станут хозяевами всего.
Тогда ещё чуть верящий в справедливость на земле, я не мог ему поверить. Считал, что люди власти, какой бы она ни была, подло со своим народом поступать не могут. И совсем не зная, что ему ответить, говорю:
- Ну ладно. Пусть так. Но ведь хозяев не было. Настоящих хозяев. Все жили по принципу «Всё вокруг колхозное – всё вокруг моё!» Понимаешь?
- Понимаю. Но и теперь хозяев не будет. Они будут, очень богатые, но они не хозяева совсем. Понимаешь? Они своё богатство не заработали, просто получили. Вчера были бедными, а сегодня стали богатыми. Так не бывает, так не должно быть. Чтобы быть хозяином надо всё создать своим трудом. Руками, головой…
Потом долго едем молча. Я всё обдумываю его слова. Гляжу на дорогу, на поля и, считая, что нашел наглядный пример, говорю:
- Вот смотри. Видишь? Поле засеяно. Пшеница, однако. Сколько центнеров с гектара здесь урожай будет? Наверное, не знаешь, а я скажу. Восемнадцать, самое большое. Скорее всего - четырнадцать-пятнадцать. А у вас в Европе, Канаде, США – шестьдесят-семьдесят бывает. Есть разница?
Бросаю взгляд на Стаса, он сдержанно улыбается.
- Нет. Ты не понимаешь. Потому, что не знаешь.
- Чего не знаю? – даже злость какая-то накатывает на меня.
- Ты разницы не понимаешь. Нет земли в Европе. Нет её. Там не земля вовсе, как вы её понимаете. Здесь у вас что-то посади, и оно всё равно вырастет. Само вырастет. От того что от земли возьмёт, от солнца, - он показывает рукой вверх, - А в Европе такой земли больше нет. Там почва, которая ничего не родит и больше никогда родить не станет. Для того, чтобы она родила, надо насыпать туда кучу химии всякой. Вредных химикатов. Насыпал мало, получил маленький урожай, насыпал много - большой.
Он замолкает, молчу и я, думая, что он, наверное, прав:
- А ты знаешь, что Россия всегда продавала зерно и его всегда с удовольствием везде берут. Даже тогда СССР продавал, когда сам покупал столько же. Из Канады, из США. И цена была примерно одинаковая. Только ваше зерно потом перепродавалось почти в три раза дороже. Потому, что в нём химии никакой не было. Понимаешь?
Я киваю ему головой, не отрывая взгляда от дороги, дотягиваюсь до папирос, и вновь прикурив, сосредоточено дымлю в приоткрытое окно.
- Понимаешь? Вы жили правильно, спокойно, не заботясь о завтрашнем дне. Вы ели хорошую пищу. Качественную. У вас у всех была работа, жильё. Была возможность заработать на машину, если поехать на какую-нибудь стройку или на север. Можно же было?
Вновь молча киваю головой.
- Да и это не главное. Машина это не такая важная вещь. Главное образование бесплатное. Медицина. Пенсия. И никаких забот о завтрашнем дне. Основных забот – работа, жильё… Понимаешь? Вам это государство само давало, бесплатно давало, – убеждённо говорит Стас, а я всё так и мочу, переваривая в себе то, что он мне вещает.
- Вам в стране надо было лишь кое-что подправить. Политику изменить, жить для себя. И людям жить для себя и стране. Перестать навязывать всему миру свои несостоятельные коммунистические идеи, в которые вы и сами не верили. Им сбыться никогда не суждено. Потому что природу человека переделать невозможно. Понимаешь? Люди ведь не роботы. Они одинаковыми быть не могут. Всегда будут умные и глупые, будут наглые и будут осторожные. Одни работают лучше, другие наоборот… Ведь тот, кто может больше, лучше и качественнее что-то сделать, он же всё равно захочет, да и должен иметь больше того, кто мало на что способен. Разве не так? Ты же сам не захочешь делиться с бездельником?
Он недолго молчит, думает, но скоро продолжает:
- Любое общество прежде всего должно быть справедливым. Это главное. Возможности у всех должны быть равны. Привилегий никаких быть не должно. Ни у власти, ни у кого другого. Шансы должны быть у каждого члена общества. Равные шансы…
- А у вас разве так? – немало удивляюсь этим словам, выслушивая их из уст европейского аристократа.
- Не совсем так, конечно, но сейчас все стремятся к этому. Все цивилизованные страны к этому стремятся. К главенству закона, к социальной справедливости…
- Но, ты же не будешь отрицать, что ваши капиталисты…
- Эксплуатируют своих рабочих. Это хочешь сказать? - Станислас чуть усмехается, прерывая меня, и бросает «извини». Такое обязательное для него, прежде чем продолжает свою мысль дальше:
- Сейчас всё не так, как когда-то было, всё изменилось. Без труда, без больших усилий деньги заработать нельзя. А на дивиденды особо не проживёшь. Любой, даже очень богатый человек вынужден работать, очень много работать. Думать постоянно о своём деле, что-то улучшать, постоянно модернизировать производство, заботиться о своих рабочих – профсоюзы не дремлют. Конкуренция сейчас очень большая. Понимаешь? Иначе он завтра богатым больше не будет…
- Так у вас, оказывается, тоже житьё не сахар, - вместо того, чтобы согласиться со Стасом, бросаю с долей сарказма в словах, которого мой собеседник ничуть не заслуживает. Но он моей язвительности не замечает или не желает замечать:
- Налоги на богатство у нас очень большие, да и вообще французы совсем небогатый народ. Совсем небогатый. Немцы, те да. А мы не можем себе многого позволить…
Довольно долго едем молча, думая каждый о своём, но Стас, видимо, не способный оторваться от дум о нашей стране, выдаёт:
- Вам в России Бог всё дал. Даже столько, сколько никому не дал. Поверь мне! Вам бы только жить и жить, а вы сами не жили и ещё полмира кормили. В основном негодяев, как ты говоришь, всяких. Думали, что сегодня вы поможете ему, а завтра он вам. Но если он подлец, он разве может помочь. Сам подумай?
Я и не задумываясь, теперь верю ему. Поскольку между нами уже возникла та незримая связь, когда начинаешь понимать человека с полуслова.
- Ты, наверное, лидеров красных кхмеров Пол Пота и Иенг Сари вспомнил? С которыми наш любимый и родной дядя Лёня Брежнев целовался? Когда они половину своего народа грохнули ради мифических идей. Вот же идиоты, - со злостью смеюсь я. И над Брежневым, что целовался, и над правителями убийцами, которых мы всей страной когда-то кормили. И над самим собой:
- Ну и что нас ждёт завтра? Как, по-твоему?
Стас внимательно и долго смотрит на меня и только потом отводит взгляд на дорогу и негромко произносит:
- Думаю, что ничего хорошего. Думаю, что вы ещё вспомните добрым словом советское время и проклянете это, которое уже наступило. Обязательно проклянёте. Когда, конечно, всё сами поймёте, что у вас произошло. Когда во всём разберётесь. Когда сможете всё трезво оценить…
И это время проклянёте, и ваших нынешних царей.

Читай россказнь № три «Адрет! Адрет!»