Закон тайги

Рыболовные туры

Недорогие рыболовные туры в самый центр Сибири.

Край хариусов, ленков, тайменей, соболей, медведей… и настоящей первозданной тайги.

Эта рыбалка останется в Вашей памяти на всю жизнь.

Подробнее ?

 



Мой Байкал

  Байкальская рыбалка! Байкальская рыбалка! Кто из вас на ней побывал? Кто вдыхал пьянящий аромат тайжеранских степей летом и морозную свежесть зимой? А кто парил над миром первозданной красоты, стоя на вершине ольхонской скалы? Ощущая себя птицей, и вбирая одну из самых сильнейших энергетик планеты Земля, по словам тех, кто в этом понимает!...

 

Кто испытывал на себе присутствие дикой тайги у себя за спиной, стоя у воды со спиннингом в руках на восточном или северном его побережье? И любовался вычурными красотами скал с корабля по всему морю? У кого захватывало от этого дух?

А может вы испытали на себе рыбный ветер Баргузин? Или внезапное и зловещее дуновение всё очищающего урагана из ущелья Сарма? Летом, когда как пушинки с берега улетают в Ольхонские ворота дюралевые лодки, забытые быть привязанными на берегу. А может быть зимой? Когда от порыва «горной», как на салазках, катит по отшлифованному льду «танковый» аккумулятор! Когда машина, в которой ты лежишь, спасаясь от ветра, тепло одетый и укутанный в одеяло вместе с головой, пляшет на рессорах гопака и норовит вот-вот перевернуться!

Приходилось ли вам пить молочную брагу «тарасун» в небогатой бурятской избе скотоводов, одиноко стоящей посреди степи? Есть мясо и позы, капая водкой на стол, отдавая дань местному богу Бурхану?

А может вам пришлось просто повязать тряпочку на святом месте? Оторвав её от своего носового платка так же, как часть своей души уже вот-вот – совсем скоро, вы обязательно отдадите Байкалу!

Встречались ли вы с настоящим бурятским шаманом? Не тем шаманом, который камлает в угоду туристам, облачившись в недавно сшитое под старину одеяние. Бьет в бубен и бормочет непонятные слова. Для которого публика, как для артиста, превыше всего! А тем шаманом, у ворот дома которого каждый день машин, что людей в голодный год за хлебом! Совсем разных людей: бурятов и русских, татар, украинцев и многочисленных других.

С тем шаманом, который на шамана совсем не похож, да и себя им не считает.

- Я просто вижу, - он сам мне говорил.

- Он человек, который видит! – о нём говорят. Смотрит в водку и видит! Видит то, чего нам – простым смертным, знать не велено. Всю личную жизнь того, кто к нему с уважением пришел.

- Ты, вот это, девка, зря тода от операции отказалась. Зря…, - он тихо и спокойно вещал ей, глядя в свою знаменитую рюмку, - Вот надо было её сделать и не болело бы у тебя сичас ничо. Там вот у тебя сдвиг получился, кода ты тода упала. Оне бы тебе тода всё поправили. А теперь тебе только мануальшик поможет – сходи к нему. Есть у меня хороший. Записку напишу…

- И эта!- чуть повысил голос ей вслед - она в дверях задержалась, - Мужик у тебя пьёт шибко очень. Брось его. Не поможешь ты ему – ради детей живи!

Она вышла от него.

- Как аудиенция!- с весёлой ухмылкой спросил я тогда. Но ей было не до смеха:

- Как рентгеном просветил…

И всех так! Рентгеном! Если видит… Хотя бывает, что нет.

Он не шаман – с бубном не пляшет! Он Советчик! Тот, кто может дать тебе правильный совет. А это иногда куда важнее помощи врача…

Это жизнь! Простая и правильная. Та, которую мы, кажется, теряем в своих городах. Жизнь рядом с Байкалом – Великим Сибирским морем. Где триста дней в году отличная погода! Где солнце и ветер, а зимой мороз. Где не бывает летом даже гнуса! Где небо такое синее, какого никогда не случается в Европе! А прозрачность воздуха дозволяет видеть горные хребты на расстоянии двухсот километров и более!

Где, только попав туда, всей своей природой ощущаешь, что ты приобщился! Приобщался к тому Великому, что даже просто увидеть удаётся не всем, где истинная свобода души захватит тебя и не отпустит уже никогда. Никогда! Поверь мне!

И будет манить. Тянуть, как магнитом!

* * *

Омуля был целый таз. Не просто тазик, а огромный таз! Свежих, как будто только что из воды, крупных омулей! Килограммов пятнадцать. А может двадцать.

Таз был воздвигнут на табурет в узенькой прихожей, а рядом стояла соседка и равнодушно взирала на рыбу. Равнодушно! В начале восьмидесятых! Когда в магазинах «шаром покати», когда всё и даже вкусную еду не покупали, а доставали!

Увидев моё удивление, произнесла:

- Да это Александр Михайлыч с рыбалки приехал...

Потом появился он сам. С сияющей и обветренной, «краснющей» от загара, с облупившимся носом, физиономией. И это в марте, в центре Сибири, когда морозы ещё за тридцать могут завернуть!

- Это вы на что их словили? На сети? – был мой вопрос.

- Зачем на сети? На удочку, - спокойно ответил он мне и добавил, - Два дня без клёва сидели, а вот вчера помаленьку начал шевелить, а в основном всё сегодня за утро. Но клевал!- азартно улыбнулся он, - Домой пора ехать – завтра на работу, а он всё берёт! Прямо из-подо льда! А так хотелось остаться…!

Как я его понимал! Как понимал и завидовал. И не мог поверить, что вот здесь – совсем рядом с городом, каких-то восемь часов назад, сидел на льду Байкала мой сосед и ловил на удочку омулей. Тех легендарных байкальских омулей, которых в магазинах не сыскать, которых вроде ловят и в немалых количествах, но всех увозят на столы избранных, а ещё больше за границу…

Через десять лет мы хоронили Александра Михайловича - геолога, прошедшего север?. Он вновь был на рыбалке на Малом море с двумя друзьями, и машина ушла под лёд. Выскочить никто не успел. Хорошо хоть глубина была всего двадцать пять метров - машину удалось достать.

Байкал, он мужик серьёзный – шуток с собой не терпит.


* * *


- Вот так! Вот так! Вот так! – махая руками, показывал мне Николай, как надо вытягивать рыбу с большой глубины. Он поднимал правую руку с зажатой в ней удочкой вверх, в метре ниже от неё подхватывал леску подставленной рукавицей левой руки, не давая ей соскользнуть по рукаву оттопыренным пальцем, и уже этой рукой, быстро, но плавно тянул леску вверх, одновременно и в натяг описывая в этот момент удочкой вниз полукруг, и вновь, уже удочкой, подхватывал лесу. Та всё ложилась восьмёркой между руками и скоро из воды показались мушки, в лунке взбурлило и серебристый омуль с выкриком рыбака «Оп!» мелко затрясся на байкальском льду.

- Здесь главное слабины не давать, - поучал меня опытный омулятник, - Мушка без бородки, из иголки сделана, и омуль может сорваться.

Придавив ногой рыбу так, что из под ступни валенка с калошей торчала лишь омулёвая голова и, склонившись над ним, он надавил концом удочки на мушку, торчащую изо рта и освободил рыбу от крючка.

- Вот примерно таким макароном, - удовлетворённо проговорил рыбак и начал аккуратно спускать настрой в лунку, не забыв при этом несильным пинком отбросить пойманного омуля подальше.

То была первая моя «бормашёвка» - омулёво-хариусо-сиговая, совершенно специфическая рыбалка, коей более нигде не приходилось встречать.

Тогда о ней я уже кое-что знал! И даже понимал, что, как и почему.

Вот как на такой площади омуля найти? На озере-море размером со страну Данию или Бельгию. Где глубины за тысячу шестьсот и объём воды в одну пятую от всей пресной, что есть на планете Земля.

- А не надо его искать! Пущай он сам ко мне придёт!– решил когда-то давным-давно прибайкальский рыбак, - Мы его щас приманим!

Как будешь летом на Байкале, не поленись – переверни камни в прибрежной полосе и ты увидишь, сколько живности под ними живёт: червей всевозможных и разных рачков -бокоплавов, от совсем крохотной эпишуры до гигантских гаммарусов, размером с креветку. Всё это - любимый рыбий корм. Но в море их много не поймать, как не старайся, а вот в прибрежных озёрах их тоже миллионы обитают.

Начиная с февраля, всплывает этот «бормаш» в небольших озёрах прямо под лёд, прикрепляясь к нему, и придумал тот мужик способ рачка этого самого добывать специальным корытом, прямо из-подо льда. В былые времена тоннами этот «бормаш» в дельте Селенги добывался, для утиных ферм. И бизнес у местных аборигенов с советских времена такой был – очень прибыльный бизнес – «бормаша» городским рыбакам продавать. Да не за рупь-два-три, а по пятнадцати рублей литровая банка! За сезон на «Жигули», по слухам, бизнесмен тот наторговывал, если не ленился.

- Хош – бери, хош – не бери! – главный постулат торга. Куда этому городскому рыбаку было деться, когда нет времени самому подкормку искать? И брал он пару банок, а то и три бормаша всегда. Иначе рыбы не поймать, да и на «камчатку» не пустят.

И вот ты на «камчатке».

Не успеешь, бывало, дверь в машине открыть, как возглас самого хитрого или наглого рыбака услышишь:

- «Бормаша» нет? Проваливай! А раз есть – вот здесь бури – со стоны «поноса»! – течения значит, да так, чтобы под крикуна вновь прибывшие «бормашили» и под ним вся рыба стояла.

Но только неопытных мог тот окрик смутить, а если ты уже кое-что в этой рыбалке понимал, то сразу искал взглядом пустые лунки в середине этого сборища рыбаков, что исстари на Байкале «камчаткой» кличут. А та по своими законами живёт.

- Э-эй, брат! Ну что ты там лунку буришь? Не растягивай «камчатку»! Ближе, ближе давай!

- Вишь, у людей клюёт – не смей бурить! Попридержи свой пыл!

- А ну-ка мужики «подбармашим»! Чтобы не обошел он нас – весь здесь собрался!

И он здесь собирался – откормленный и ленивый на дармовом угощении. Не желающий пробовать на вкус те тысячи мушек, что ему сотни рыбаков предлагали.

А может быть там его вовсе нет? Желаешь проверить? Так ложись над лункой, да глянь в глубину, а друг твой пусть щепотку бормашей подбросит, чтоб под тобой они в пучине скрылись. И захватит у тебя дух от той рыбы, что навстречу угощению поднимется. Да так, что не захочешь ты поверить, что такое может быть, глядя на ту шевелящуюся массу омуля. Пожалеешь даже, что лишь на восемь - десять метров Байкал в глубину со льда просматривается, а не на десяток больше.


Рождаются «камчатки» в январе-феврале, когда байкальский лёд начинает уверенно держать машину. Огромная масса воды замерзает долго – лишь концу декабря, а то и позже. Но, покрывшись льдом, тот нарастает стремительно и к концу первого месяца года бывает уже больше метра.

Располагают они в одних и тех же местах - во многих сотнях метров от берега на Малом море и в километрах на восточном побережье, так как там глубины меньше. Оптимальной глубиной для них считается максимум двадцать «махов» – махов руками, при доставании всего настроя. Что будет около двадцати метров. Каждая «камчатка» имеет собственное имя, согласно мыса, залива или острова, вблизи которого она находится.

* * *


Машины шли потоком – одна за другой - грузовые и легковые. Пыль на разбитой бесснежной дороге стояла столбом. Если не было ветра - дышать было нечем. Вечером в пятницу все ехали туда, а в воскресение обратно. На «Волгах», «Победах», «Москвичах» и «Запорожцах», на разных УАЗах, «Жигулях» и «Нивах», стремился рыбачий люд к вожделенному Малому морю.

Пробивали картеры машин об торчащие из дорожного полотна камни, распарывали драгоценные по тем временам шины, которых было не достать, ломали рессоры с амортизаторами, но сдаваться никто не желал. Кто-то трясся на мотоциклах, но б?льшая масса рыбаков подпрыгивала на жестких деревянных лавках во взгроможденных на выделенный профсоюзом ЗИЛ или МАЗ. Во всевозможных, обязательно зелёных будках с подслеповатыми окнами и белой надписью «Люди».

«Где же мы едем?» – вопроса не возникало. Спокойный гул машины с плавным раскачиванием на асфальте вдруг сменялся резким торможением, и все пассажиры начинали летать по будке, не успев вовремя зацепиться за лавку.

- Как дрова везёт!- вырывалась у кого-то дежурная фраза.

«Однако Ользоны – сто километров прошли!» – сразу мелькало в голове и ты понимал, что это лишь треть пути – самой хорошей дороги, а впереди ещё будет много чего: затяжные подъёмы Приморского хребта и крутые спуски, петляющая средь горной тайги дорога, деревня Косая Степь и посёлок Еланцы, зажатый в безлесо- каменно-степном пространстве и наконец залив Мухор – единственное место на всём море, где летом вода прогревается настолько, что иногда можно искупаться.

Прибыв на место посреди ночи, ты, ошалелый от долгой езды, спрыгивал на землю и озирался вокруг. Глаза быстро привыкали к темноте, и уже скоро примечал плотно разбросанные по чахлому лиственничному лесочку автомобили, негромко переговаривающихся и копошащихся около них людей. Где-то, чуть мерцая красным в ночи, догорали костерки, то тут, то там на земле гудели «Шмели», извергающие голубоватое пламя из-под взгроможденных на них котелков. И кругом царила атмосфера таинства.

Втянув аромат свежего воздуха, густо замешенного на запахе листвиничной смолы, ты начинал ощущать и угадывать близкие горы, видел пред собой небольшой обрыв с каменистым берегом, дальше которого простиралась необъятная гладь тёмно-белёсо-пятнистого льда. Где-то там – в пока невидимой отсюда дали, упирающегося в легендарный остров Ольхон.

И радость начинала разливаться по всему твоему телу от того, что ты наконец приехал - добрался и уже скоро тебя ожидает БАЙКАЛЬСКАЯ ОМУЛЁВКА.

Близким утром, боясь опоздать, в предвкушении хорошего клёва, просыпался мгновенно. Включив фонарь, мигом совал ноги в унты или валенки, набрасывал на себя полушубок, застёгивался, надевал шапку, рукавицы, и скоро с «горбовиком» за спиной и ледобуром на плече уже вышагивал вперёд.

Где-то рядом, в полной темноте, лишь звучно скрипя обувью на пятаках снежных надувов, поскальзываясь на отполированном ветрами, то чистейшем, то узорчатом, но пока не видимом льду, обгоняя друг друга, почти срываясь на бег, стремились группки теней на далёкую от берега «камчатку».

А здесь уже была суета. Кто-то раздалбливал пешнёй лунки, подсвечивая себе фонарём, кто-то бурил новые, кто-то куму-то что-то бурчал. Одни в темноте вставали не на свои места и скоро бывали изгнаны, другие искали лунки тех, кто вчера вечером уехал. Самые опытные «бормашили».

Старые инерционные безподшипниковые, привязанные к коротким палкам с единственным самодельным кольцом на конце или вообще без оного, с толстой леской и распадающейся от рывка на две половинки утяжелённой дырчатой жестяной банкой на конце, «бормашёнки» нещадно скрипели то тут, то там на разные голоса. И ты сам, лишь проверив, откуда сегодня «понос», черпал из утеплённого войлоком ящичка горсть шевелящихся рачков и, сыпанув их аккуратно в емкость, неплотно закрывал «бормашенку», чтобы та легче раскрылась, и стремился к лунке того своего сотоварища, кто сегодня будет стоять выше по течению. Сначала опускал банку на самое дно и, уловив его провисшей леской, резко дёргал за последнюю. Где-то там – в глубине, банка раскрывалась и рачки, почувствовав свободу, начинали разбегаться в разные стороны, принимаясь колготиться у самого дна. Потом следовало «бормашнуть» в полводы, а сверху в каждую лунку рачков подкидывал уже каждый сам. Ритуал подкормки был соблюдён, наступало время снастей.

«Пока темно – нужен бисер!» - мелькала мысль и ты, быстро просмотрев все свои многочисленные удочки, выбирал из них любимую «стахановку», а наряду с ней, понравившуюся тебе вот только что или гарантированно рабочую с мушками из бисера. Подсветив фонарём, быстро отцеплял все, сотворённые из иголок мушки, горящие то красными, то желтыми, то оранжевыми и зелёными огоньками и начинал спускать в лунку освободившийся груз.

Нащупав дно, чуть приподнимал настрой вверх и, определив нужную глубину, вставлял леску в разрез на конце мотовила, дабы она не распускалась. Скорая и вторая удочка была готова к ловле омулей, можно было оглядеться.

В предрассветной тьме «камчатка» затихала. Уже не слышно было буримых лунок, скрипа «бармашёнок», чваканья об лёд пешни и говора. На востоке, со стороны Баргузина небо начинало светлеть, обнажая горизонт с возвышенностями Ольхона, и ты уже мог охватить взглядом всех рыбаков. Кто-то ещё возился со снастями, подсвечивая себе фонарём, кто-то распускал удочки, но в основном уже все ловили, вернее пытались что-то поймать.

Техника лова была у каждого своя. Один очень медленно, чуть потряхивая на глубине грузом, поднимал свои удочки выше головы, а потом принимался так же медленно их опускать. Другой же, подняв их невысоко, резко бросал, чуть поддернув в самом низу. Третий как заведённый, словно бил меланхолично и попеременно обеими удочками в невидимый барабан.

Ловил и ты. Нет! Ты не ловил! Ты искал омуля, нащупывая своими снастями его в глубине. Силясь всей своей сущностью угадать, как подать ему мушку так, чтобы тот от неё не отказался.

Стараясь в каждое мгновение уследить за массой груза на конце снасти, ты одними пальцами, хоть и в рукавице стремился поймать малейшее изменение в весе снасти, чтобы мгновенно подсечь и начать вываживать рыбу. Но всё было тщетно – рыба не клевала.

Вдруг где-то там – вдали от тебя, один из заторможенных и сгорбленных над своими лунками рыбаков, резко распрямлялся, поднимая одну удочку максимально вверх, не забыв при этом подальше отбросить вторую, и начинал энергично размахивать руками. Вдруг и со вторым происходило то же самое, с третьим, пятым, но тебя счастье поймать омуля пока обходило стороной. И ты завидовал им, у кого поклёвка была, завидовал даже тем, у кого на подъёме омуль сошел.

«Значит есть! Значит сегодня берёт! Будет и меня!» - ликовала твоя душа, в надежде, что это только начало – подбегала разведка и вот-вот пойдёт основной косяк.

И он подходил. Было даже видно, с какой стороны. Наглый и голодный, хватающий все мушки подряд.

На вытянутой овалом вдоль течения «камчатке», по диагонали – полосой, притихшие в ожидании рыбы рыбаки вдруг начинали по очереди - один за другим вскакивать со своих мест и махать руками, эта полоса стремительно расширялась – косяк омулей начинал подо льдом крутиться и, наконец ты тоже ощущал, как на твоей снасти повисал подёргивающийся груз. Как и у всех, твоя вторая удочка отлетала в сторону и ты начинал выматывать омуля, уже не обращая внимания на то, что сейчас творилось вокруг.

А там творилось невообразимое! Одни лихорадочно махали руками, другие, отцепив уже омуля, стремились быстрее опустить снасть снова в воду, и от волнения у них это получалось плохо. Какой-то дедок призывал всех «бормашнуть», дабы поднять омуля под самый лёд и все кто мог, начинали быстро бросать рачков прямо в лунки. Кто-то, грязно матерясь, зубами откусывал мушки от своей «двадцатимушечной бороны», из боязни, что они сейчас запутают ему всю снасть и ему не удастся ничего поймать. Один приплясывал от удовольствия, вытаскивая омуля за омулем растопыренными руками, не имея возможности леску на удочку смотать. Другой же это уже сделал, и как заведённый, спокойно, одного за одним, всего двумя махами, выбрасывал омулей на лёд.

У кого-то из рядом стоящих клюнуло одновременно и все они, начав вытягивать свои лески, вдруг с изумлением понимали, что им попался если не крокодил, то по крайней мере нерпа. Неведомая сила тянула леску вниз, и они стояли, растопырив руки и с удивлением глядя в свои лунки, совсем не примечая того, что с соседями происходит тоже самое.

- Перехлестнул! - с обречённостью в голосе и обидой констатировал сей факт самый опытный из них и все, наконец, разумели, что это резвый омуль, попавшись на чью-то мушку, умудрился собрать подо льдом в одну кучу все снасти соседей. Ничего не оставалось, как кому-то одному вытягивать запутавшуюся леску, а другим их в лунку отпускать.

Вскоре косяк отходил на запасные позиции, из опасения быть изловленному окончательно и ажиотаж на «камчатке» сходил на нет. Можно было оглядеться.

Было заметно, что настроение рыбаков резко поменялось. Кругом царило оживление, снова «бормашили» в надежде на новый косяк, не без веселья переговариваясь, сбрасывали пойманную рыбу в мешки, закуривали. Уже в основном не стояли, а усаживались на свои раскладные стульчики, рыболовные ящики и «горбовики», не забывая при этом поигрывать удочками. Твой сосед, поглядывая на всех с блаженной улыбкой на устах затягивался сигаретой, и ты вдруг тоже понимал, что всё-таки стоило ради этих пятнадцати-двадцати минут пять часов трястись по бездорожью в машине и блаженство начинало разливаться по всему твоему телу.


Такие «подходы» бывали, но бывали не часто. Куда чаще, ещё с полной темноты до восхода солнца омуль лишь помаленьку «шевелил», заставляя, то одного, то другого махать руками и перед каждым рыбаком лежало по три-пять хвостов, а то и ни одного. Скоро из-за далёких гор восточной стороны на небо выплывало светило, начиная отражаться от снега и льда, принуждая всего за несколько часов зардеться от загара физиономии всех присутствующих. Тут же на лицах появлялись солнечные очки, без которых можно ослепнуть. Извечно гуляющий по Байкалу ветерок утихал, и начиналась «глухая пора».

Кто-то уходил на берег к машинам, кто-то усовершенствовал свои снасти, иные раздевались, обнажив торс и принимались загорать, но основная масса всё же сидела, поигрывая удочками, в надежде на «подход». И эту надежду обязательно кто-нибудь подогревал. Неизменно на «камчатке», среди сотни людей, были один – два таких рыбака, которые ловили. Время от времени один из них вдруг спокойно поднимался со своего места, а не ошалело вскакивал, как это делали другие, и так же спокойно начинал выматывать снасть. Тебе казалось, что он это делает лишь для того, чтобы взглянуть на свои мушки, но, издавая скрипучий звук, скоро из лунки выныривал омуль. Мастер хладнокровно отцеплял рыбу, успокаивал ударом рыболовной ложки по голове, вновь опускал в лунку настрой и вновь принимался сосредоточенно ловить, не обращая внимания на то, что кругом происходит. «Этот и в унитазе поймает», - мелькала в твоей голове мысль и ты, завидуя ему, стремился от него не отставать, но у тебя ничего не получалось. Иногда таким Мастером была женщина.


Понимая, что рыба подо льдом просто не берёт, некоторые ловили «на подгляд». Неподвижно распластавшись над специально выдолбленной для этого широкой майной, где обзор в глубину куда лучше, чем из лунки, ловец своей головой и руками создавал тень, исключающую солнечные блики на водной глади и вглядывался в байкальскую пучину, как у себя дома в телевизор. Пока картинка была удручающей. Лишь на фоне синеватой черноты в середине экрана, обрамлённом голубизной подсветки из подо льда по его краям, сиротливо свисала леска удочки, зажатой в руке ловца. На её конце был виден свинцовый груз, а ниже одинокая мушка, развёрнутая жалом вверх, имитирующая «бормаша».

Настоящая картинка быстро наскучивала зрителю и дабы её украсить, он сам бросал небольшую горсть живых рачков в воду, если внизу не было течения или по его негромкой просьбе это делал кто-либо на стороне, если течение присутствовало. Рачки-бокоплавы, оказавшись в родной стихии, то сжимаясь в кружок, то распрямляясь, начинали выписывать окружности по всему экрану, постепенно погружаясь вглубь и создавая при этом умиротворённую, не предвещающую какой-либо опасности картину. Но вдруг в глубине, на фоне разбегающихся «бормашей», принимались мелькать белые, симметрично-снующие флюоресцирующие точки, внутри которых скоро начинали угадываться тени, превращающиеся по мере приближения к прикормке и зрителю в омулей. Иногда их бывало всего несколько, но куда чаще из пучины навстречу прикормке поднималось целое юро, как в Сибири называют большое скопление рыбы. Омули, привлечённые кормом, но не желающие поедать его, безостановочно двигались посреди рачков и наступал момент лова. Основан он на том, чтобы подать мушку в рот омулю так, чтобы тот от неё не отказался. Замерший в ожидании рыбак, примечал, наконец, что рот какого либо из омулей оказывался вблизи мушки, тут же следовало едва заметное шевеление якобы струхнувшего, но от испуга дернувшегося почему-то в сторону рыбины искусственного рачка, та, на мгновение инстинктивно открывала рот, не желая отказываться от дармового угощения и в этот самый момент следовала резкая подсечка. Если её не происходило, рыбак мог наблюдать лишь уже выплюнутую несъедобную мушку изо рта, поскольку молниеносная атака бывает настолько быстрой, что взгляд человека не способен её не уловить. Удовлетворённый своим мастерством, рыбак быстро отталкивался свободной рукой ото льда, встав на колени и несколькими движениями, выматывал омуля на белый свет. Отцепив его, тут же сбрасывал настрой в майну с надеждой, на новый улов, но чаще всего было уже поздно и следовало рыбу манить вновь.

К обеду подходила «ширка». Пелагический, живущий в толще воды бычок-желтокрылка, а вместе с ним прогонистая синевато-лиловая длиннокрылка заполняли своим присутствием всё подлёдное пространство «камчатки», беспрерывно цепляясь на все мушки подряд. И этот постоянный никчемный клёв заставлял многих свернуть удочки и прекратить рыбалку.

От скуки ты ложился у лунки и заглядывал вниз. Словно бабочки в толще воды то тут, то там парили бычки. Одни куда-то летели по своим бычковым делам, другие, завидев оставленную в воде удочку, зависали у мушки и, открывая огромный рот, начинали её долбить до тех пор, пока крючок не вонзался им в пасть. Но иногда в глухое время омуль всё же подходил и тогда самые настырные, иногда уснувшие у лунок с удочками в руках, вдруг подскакивали и начинали махать. Ты тоже в один момент был уже у своих лунок, готовый выуживать на белый свет омулей.

В таком «подходе» был и немалый минус. Удочки, просто брошенные на лёд скучающими рыбаками, вдруг прямо на их глазах начинали быстро ползти к воде и сходу ныряли в лунку. И то была трагедия! Севший на крючок омуль мог разом запутать несколько настроев, но если это был сильный и шустрый хариус, то пострадать могли настрои у десятка рыбаков. Что приводило к ругани и разбирательствам, а также к долгим переделыванием всех запутанных снастей, коих разобрать было невозможно.

Подход омуля виделся с берега. Все кто туда на время переместились, беспрестанно поглядывали на «камчатку», чаще в бинокль и обильное махание руками не ускользало от их взгляда. Тогда они срывались с места – бежали скорей, чтоб успеть, но почти никогда не успевали.

Довольно часто, как в глухую пору, так и во время клёва у кого-либо из рыбаков вдруг на мушке повисало что-то неподъёмное. Клюнувшая омулем рыба, вначале легко и послушно устремлялась за вытягиваемым настроем, но, будучи существом придонным, скоро понимала, что в толще воды ей делать нечего, а на воздухе и подавно. Как непослушный осёл на привязи, она начинала упираться всем своим телом и плавниковыми конечностями. Рыбак же, спокойно выматывавший послушного омуля, вдруг ощущал такое сопротивление, на которое последний был не способен. Тяжесть давила с неимоверной силой на снасть, стремясь оторвать тонкую леску мушиного поводка, но курьезность положения человека, стоящего с растопыренными руками подле лунки, с неведением в голове, как ему теперь поступить, вводило в ступор любого - как опытного, так и не очень. Очумело глядя на натянутую до звона леску, неискушенный в подобной рыбалке всё стремился удержать добычу, но та вдруг начинала уходить, не обращая внимания на сопротивление ловца. Разведенные в стороны руки, неотвратимо затягиваемые удавкой наброшенной на них вымотанной лесы, начинали стремительно сближаться, и когда они, наконец, окончательно смыкались, согбенная поза рыбака напоминала уже инока, что-то вымаливающего у Батюшки Байкала. То ли прощения за изловленную рыбу, то ли каких либо благ и даров. Прочий даже падал ниц пред лункой на колени, но леска, как будто потешаясь над ним, изрекала неизбежное: «Дзынь-ь-ь!» и инцидент кончался.

Несчастный, не в силах отойти от пережитого, поднимал в конце концов глаза, жалобным взглядом смотрел на окружающих и дрожащим голосом выдавливал из себя:

- Мужики!? Что это было? А!?

- Однако сиг, - с чуть заметной завистью в голосе, отвечал ему опытный, - Чё ж ты его, паря, отпустил? Хороший, видать, пирог ушел!

Он цокал языком, и до профана, наконец, доходило, что это был легендарный байкальский сиг, вес которого может быть больше десяти килограммов, а уж тот, который у него только что сорвался, был никак не меньше пяти. И ему становилось обидно.

С опытным рыбаком всё было не так. Мгновенно выйдя после мощного потяга из ступора, он тут же объявлял окружающим: «Мужики! Сиг!» и тут же просил о помощи. Кто-нибудь сразу подскакивал ему помогать, поддерживая в натяг леску и если надо, снимая её с рук счастливчика, а все стоящие рядом начинали выматывать свои снасти, понимая, что пока эту рыбку будут выводить, она может собрать на себя все снасти вокруг. Вываживание, как правило, происходило недолго. Сиг, обладающий характером далеко не бойца, а спокойного телёнка, всё давил своим весом на настрой, а мужики, поддерживая её двумя пальцами щипками, то подтягивали его повыше, укладывая при этом леску кольцами рядом с лункой, то вновь отпускали вниз, если сопротивление возрастало. Через десяток минут тот, наконец, сдавался, и следовало сделать главное – суметь завести его в узкую лунку головой. Если это удавалось, то из лунки он уже никуда не девался. У кого-то находился специально для этого припасённый багор-приёмник, либо помощник не без удали и боязни замочиться, засовывал руку в лунку и, схватив сига под жабры, резко выбрасывал его на лёд.

Такой была омулёвая рыбалка, и её такой сейчас нет. Слишком дорого стало ездить и любителей значительно поубавилось. Машину теперь на берегу не бросить, поскольку народ стал вороватый, да и быть с машиной на «камчатке», что раньше было под запретом, теперь никто не запретит. Что-то ушло из «бормашёвки» – единение любителей, что ли?

Теперь всё палатки на льду, брезентовые заборы, газовые плиты с баллонами, мусор, грязь и непременное пьянство. И омуля заметно меньше, поскольку ловят его сетями почём зря не только в море с эхолотами, но и осенью во время нереста.

Но она ещё есть - БАЙКАЛЬСКАЯ «БОРМАШЁВКА», неповторимая и страстная, иногда уловистая, иногда не очень. Но всегда незабываемая! Как сам Байкал!

О, Боже! Да как же я туда хочу!

Фотографии Леонида Московских и Игоря Тупицына