Закон тайги

Рыболовные туры

Недорогие рыболовные туры в самый центр Сибири.

Край хариусов, ленков, тайменей, соболей, медведей… и настоящей первозданной тайги.

Эта рыбалка останется в Вашей памяти на всю жизнь.

Подробнее ?

 



Первый таймень

 (отрывок из повести «Шатун»)

  … ведь любой рыбак родом из детства. Мало кому пришлось стать им в возрасте более старшем, чем юный, может лишь тому, кто вырос в больших городах, горах да степи, где не имелось вблизи достойного рыбного водоёма.
Это сейчас удочками, лесками, крючками и другими немыслимыми рыболовными причиндалами магазины завалены, а ещё каких-то лет двадцать назад крючка порядочного в магазине купить было нельзя или лески какой. Удочка – палка, самый продвинутый поплавок – пробка бутылочная, леска – кто-где достал или товарищ по увлечению душевно поделился.
Но нынче даже среди шустрой деревенской пацанвы рыболовов как-то поменьше стало – видать технологии современные приоритеты развития человеческой личности сменили...

Кои лишь ничтожной толике ребятни, знание, умнение и практический прилагательный интерес прививают, а всё больше превращают её в тупых бездушных компьютерных стреляльщиков, которые и в жизни, боюсь, ничего более делать не смогут и не захотят. Такие всё больше плодятся – разводятся.
А по ранешним временам мальчишка не рыбак, вроде и не мальчишка был. Так! – тряпка какая-то. Через свою первую пойманную рыбёшку любой пацан настоящим мужиком становился, поскольку вот она добыча – в руках, поджарь на костре и съешь – голодным не останешься, а при нужде и других накормишь, семью свою к примеру. А стреляльщик компьютерный, что лишь реакцию свою отработает, да умение хладнокровно, не задумываясь убивать, с такой психологией и дальше жить станет, не узнав даже, что общение с природой, это только с виду один улов, а на самом деле что-то куда большее – божественное. Да и практического в рыбалке хоть отбавляй – много чего сделать и много к чему приноровиться надобно. Хошь – ни хошь, думать приходится, приспособиться и научиться – опытом овладеть.

Для начала гольян или карасик какой душу начинающему рыбаку тешили, но мечталось всегда об улове достойном, о рыбалке такой, чтоб запомнилась на всю жизнь и согревала её до конца дней воспоминаниями. И случалась она такая - особенная, у всех рыбаков случалась или свидетелем такой рыбалки стать пришлось. Когда, если не у тебя, то у соседа клевала рыбина-царица, а то и не одна. И твоё сердце, адреналина полное, желало выскочить из груди от той удачи или белой зависти, и переживал ты тот миг фарта великого, надеясь пережить его ещё и ещё ни один в жизни раз.
Кентьич совсем мальцом, ещё до большой войны рыбаком стал, на старших мальчишек глядючи. Правда в то время и рыбачить особо некогда было – отец на фронт ушел, а мать в колхозе от зари до зари вкалывала. На бабку расчёт невелик – всё болела, так что на него, как на старшего, где братишка с сестрёнкой сопливые имелись, все заботы домашние, коим и края не видать, валом налегли – не продохнуть. Корову в стадо угнать – из стада пригнать, а то и доить - Талька. Сена с двенадцати годов каждое лето косить - снова Талька. Лес на дрова по реке с первой водой лодкой имать, да к берегу чалить, вновь Талька. Потом, как вода спадёт да тот подсохнет, пилить его с пацанами двуручной пилой или одному лучком, грузить на телегу, а дома колоть-укладывать. Все огороды на ребятне, баню по субботам топить тоже ребятишек забота, но там хоть по очереди – она на пяток семейств одна была. А потаскай-ка охапками дрова, да с полтонны вёдрами воду с реки? Это летом, а зимой бадьёй на санях. Так что лениться некогда было – сама жизнь такой ритм задала – лишь поворачиваться успевай. Но на рыбалку, когда мог, по утрам вырывался.
Сначала он науку малявок-гольянов на удочку дёргать освоил. Елец, бывало, брал, что радостью сердце охватывало, да редкий окунишка. Потом у старших пацанов подсмотрел, как закидушки закидывать-ставить нужно. И крупнее, мясистее рыба пошла. Бывало налим, харюзишка, ленок или сиг, а то и стерлядка да небольшой осетришка наживку так своим шевелящимся акульим ртом втягивали, что крючка не достать – вырезать приходилось. А тут как-то раз фарт подвалил...

- Т-талька! Т-талька! Там эта! Т-там эт-та! – влетел в огород, где Виталя с младшими и вечно кряхтящей, больной ногами бабкой грядки полол, сосед и одноклассник, закадычный кореш Минька Шустов. С взъерошенными на голове волосами и выпученными, готовыми выскочить из орбит глазами, ошалело размахивая руками, заикаясь так, что ничего было не разобрать, бросая взгляды то на друга, а то на реку, гость напугал хозяев:
- Я с-свои… эт-та.. а там эт-та, ..а-ажна куст гнётся… где ты эт-таа… в-в-видать в-в-взял.. Я с-сам не стал.. д-думал руг-гаться будешь… б-бегу, а он к-как ухнет.
Глядя на действо напуганного друга, и осознавая, что тот от возбуждения ничего сейчас объяснить не в состоянии, Виталя стал лихорадочно перебирать в мозгах и домысливать то, что могло произойти и так возбудило Миньку.
«Что-то на реке! Что-то большое! Он сам побоялся! Что это!? Закидушка!!! Рыба!!! Это рыба!!!»
И ринулась пацанва вниз под угор. Сломя голову понеслась к недалёкой, в общем-то, большой курье, в конце которой стояла у тринадцатилетнего парнишки Лаумова Витальки всем закидушкам закидушка.

- Эта моя стахановка будет, - он сразу сказал, как только делать её принялся.
Тот же Минька Шустов, да и другие пацаны-рыбаки, что постарше Тальки были, всё посмеивались:
- Пошто ты крокодилов в Лене ловить порешил, коли не водятся здеся они? Ты паря давай на индийскую реку Нил езжай или на Амазонку. Тамака как раз твоей закидушке добыча найдётся.
- Это мы ишо посмотрим, - посмеивался тот в ответ, - Я вас энтой закидушкой ишо всех обловлю!

Леску-то по тем временам где было взять? Вот и сучили её все из ниток простых катушечных, что в сельпо не задорого продавались, а если кто фильдекосовой по случаю разживался, из которой тогда сети плели, так тот первый, можно сказать рыбак был – прочнее той снасти по тем временам поискать.
Ежели на мелочь какую, то в две нити леску сплетёшь, если на что большее, те две нити ещё в две, а те ещё в сколь хочешь раз – хоть в канат превращай, если понадобится. Поводки из волоса конского, а то и из нескольких, крючок покупной, что редко - чаще из пружины в кузнице дядей Гриней или Ваней сделанный. Железку небольшенькую, а лучше всего гайку, по тому времени дефицитную, на конец прицепил и готова закидушка о двух-трёх крючках, червями-выползками на добычу снаряженная.

- Не-а! Одного червя маловато, - приговаривал Виталя, когда свою стахановку снаряжал, обращая большие кованные крючки в шевелящиеся клубки, на волосы с головы Медузы Горгоны похожие, о которой в книжке написано. Да и поводки на тех крючках – волос конский косой девичьей плетёный, да не в одинарку – в несколько, а сама леса, так крепче по тем временам не найти – верёвка из шланга пожарного распущенного, кусок которого отец ещё до фронта дома в подполе до лучших времён припас, чтобы сети садить. Но вот сын утерпеть до тех пор не смог – для своих дел использовал.

Они ещё издали увидали, как ствол талины, к которому Виталя привязал свою закидушку-стахановку шевелится, качается. Верёвка лесы, когда–то мирно и безжизненно уходившая в воду, теперь была натянута как струна и резала воду, взбивая бурунчик. Пацаны уже почти добежали до неё, когда недалёко от берега, как раз супротив нужного куста гладкая поверхность реки вдруг взбурлила, заходила ходуном, тут же показалась рыбья пасть, усеянная чуть крючковатыми зубами, мелькнул небольшой верхний плавник и ударил по воде красный хвост.
- Тальмень! Это тальмень? Да? Да? – задыхаясь от возбуждения и дёргая Миньку за рукав, почти закричала Талькина сестрёнка Нюрка.
- Да тише, ты! – будто боясь тайменя напугать, шикнул на неё тот и принялся с замиранием сердца, не отрывая очей наблюдать за действиями фартового друга.
А Талька уже поймал пальцами верёвку и, не отвязывая её от талины, стал перебираться по ней, подтягивая рыбину к берегу и спускаясь задом вниз по течению. При этом он весь изогнулся, присел на ногах, двигался мягко, словно кошка, движения руками были замедленными – плавными. Ощущалось, что он всем своим естеством пытается прочувствовать рыбу – перехитрить и перебороть – не дать ей уйти.
Таймень понемногу пошел не упираясь, вот уже на мелководье из воды показался его плавник, стало видимым большое и брусковатое, отдающее розовым мрамором тёмно-крапчатое тело, почти чёрное по спине и светлеющее к брюху. Но вдруг рыбина резко изогнулась серпом, в воздухе мелькнул её кумачовый хвост и она, взбурлив воду, ринулась в глубину. Миньке даже показалось, что вот сейчас она утащит Тальку за собой, но тот, увидев всё это и уловив сильнейший рывок, как мог осадил его, а потом выпустил верёвку из рук. Та, лишь на секунду ослабнув, вновь вытянулась струной и стала слышимо разрывать воду, очерчивая собой радиус – рыба пошла вверх по течению, пригибая за собой талину. Это продолжалось недолго, таймень остановился – верёвка замерла, понемногу опала, хозяин закидушки уже вновь до неё добежал и готов был её подхватить, но краем глаза, а через мгновение и всем взором уловил, как из маслянистой глади реки, во весь свой полутораметровый рост, бешено колотя хвостом и создавая массу брызг, как будто желая взлететь в самое небо, вылетела огромная рыбина и, не сумев достичь тех небес, рухнула хвостом вперёд в реку.
- О-о-ох! – одновременно охнули Нюрка с младшим семилетним Митькой, и стояли, вертя головёнками, глядя то на реку, то на старшего брата с другом. С восторгом и страхом во взглядах.
- Пуда два, однако, - восхищённо проговорил Минька и добавил негромко, - Не вытащить, верно. Сойдёт.
- Теперь не сойдёт, - решительно и уверено проговорил Талька и, подхватив верёвку, вновь аккуратно - по кошачьи, вновь пятясь задом по берегу, начал её выбирать. Сейчас он чувствовал, что тайменя сможет победить. В нём была эта уверенность и правота – сомнения отсутствовали напрочь. Он вновь подвёл рыбину к мели, где все увидели, что уставший и измождённый хозяин сибирских рек теперь почти лежит на боку, тяжело хлопая крышками жабер, не в состоянии больше сопротивляться.
- Помогайте! – крикнул Талька, из боязни тащить рыбу по сухому на одном крючке, когда та была уже совсем у берега. Минька с малышами бросились в воду и где руками, а где ногами, все вместе вытолкали тайменя на гальку.
Виталий стоял перед рыбой без сил. Любуясь и разглядывая её так, как будто видел тайменя впервые в жизни. Крепкое тугое тело, головастый, немалый хищный зубатый рот обрамлён мясистыми губами; невеликие, с вытянутыми вперёд, почти треугольными зрачками глаза, небольшое тёмное перо верхнего главного плавника, серый плавник жирового. Тёмные на белом брюшные плавники, большой краснеющий предхвостовой и мощный в основании, рдяный хвост.
Чувство неверия в удачу и чувство внутреннего восторга смешались в нём воедино. Хотелось смеяться и плакать одновременно. Хотелось закричать, как первобытный человек, сотрясая кулаками над головой, но вдруг он почувствовал себя тем, кем неосознанно стремился стать – мужиком, мужчиной, добытчиком. Способным прокормить не только себя самого, но и своих близких. Он вдруг понял, что может это делать, что удача, только что улыбнувшаяся ему не есть простая случайность и везение, и даже не награда за смекалку и труд, а жизненная данность, банальная и постоянная жизненная данность, где только за работой, умением и сметливостью лежит тот кусок хлеба, который можно будет затолкать в рот. И другого ему не дано.
- Палку надо, - негромко и спокойно проговорил он.
Все недоумённо, всё ещё с восторгом в глазах уставились на него.
- Зачем палку? – сообразив по-своему, проговорил Минька, и, тут же, нагнувшись, схватил камень побольше и с силой ударил им едва хлопающую хвостом рыбину по голове.
- Тайменя нести, - примолвил, не останавливая друга добытчик, пока не желая сходить с места.
- Щас! – с готовностью и долей подобострастия в голосе, бросив камень, отозвался Минька и побежал к ближайшим лодкам, приткнутым в глубине курьи. Скоро уже спешил назад, держа в руке шест.
- Опосля вернём, - проговорил он озабоченно и начал проворно, с опытом часто садящего рыбу на кукан, заталкивать под жабры тонкий конец шеста, выводя его через огромный рот.
Таймень болтался, когда они его несли на плечах. Красный хвост бился сначала о гальку, потом чертил, оставляя след по песку, а когда уже стали подниматься на угор, замарался – измазался о глину. Тальке, идущему позади всё хотелось шест приподнять повыше, чтобы рыбу не марать, всё хотелось накричать на младших, которые, подняв над головами свои ручонки, с высунутыми от усердия языками и серьёзными лицами стремились помочь рыбу нести, но куда больше путались под ногами.
На эту процессию глядели все, кто был поблизости – и собаки, и люди. Те всё больше молчали или негромко переговаривались между собой, и только дед Еремей Кармадонов, вынув изо рта извечную цигарку, ехидно прищурившись, спросил у идущего первым Миньки:
- У кого взял-то?
И тот, не отвечая на вопрос, лишь мотнул головой назад - в сторону Тальки, а старик, глядя на не подающего вида счастливца, сквозь остатки чёрных прокуренных зубов, протянул завистливо:
- Фарто-овый, паря, однако.
Это замечание соседского деда, такое простое и неказистое жило потом с Кентьичем всю его жизнь. И вспоминалось каждый раз, когда он стоял над другим, куда большим тайменем, коих позже было немало, поверженным сохатым, битым у самых ног медведем или когда глядел на кучу соболиных шкурок, вываленных прямо на пол, когда выходил домой из тайги.

Уже потом, он не единожды думал о том, что тот первый его таймень, первая большая и настоящая добыча провела черту - поставила крест на детстве и сделала его мужчиной с пониманием и осознанием того, что если что-то делаешь, то у тебя всё получится, что под лежачий камень вода не просочится, что даже твоё поведение должно соответствовать тому статусу, который ты сейчас приобрёл. И видимо из-за этого, когда они подымались на угор, а навстречу им, косолапя больными ногами, с палкой в руках, спускалась бабушка Сима, вдруг, как всегда, забывшая от волнения за внуков русский язык и сказала по эвенкийски: «Айя хэгдынэ дэли, однахам», похвалив тайменя, Виталий ей только грубо буркнул в ответ:
- Ну чё ты с больными ногами прёсся? Без тебя не справимся?
И эта, только внешняя грубость, а на самом деле уважение к бабке, желание оградить её от лишней ненужной работы, поберечь здоровье были в данных словах, отчего та, внутренне ощущая заботу о себе и перемену в старшем внуке, впервые ответила так, как до этого отвечала только его отцу, своему сыну:
- Да нисё, Таля. Нисё. Не ругайся-ка. С меня не убудет…

 

Вот он! Витимский монстр.