Закон тайги



Атака. Исповедь ветерана.


(отрывок из рассказа «Постскриптум»)

  ….
  — Я же сначала в пехоте был. Да там совсем гибло дело… Пехота – это почти верная смерть! В ей никто от своей судьбы не ушел… Мне ишо сильно повезло долго в ей продержаться, покамест не зацепило. Потом госпиталь, училишше пехотное, потом снова в госпиталь – рана открылась, а потом в учебный танковый полк попал, где стал я самоходчиком на «сучке» — су семьдесят шесть эм...

А там снова почти всё время на передке – прошшай Родина, — махнул он вниз рукой и задумался с потерянным видом, — Как в атаку на прорыв, так почитай, половины машин нету – поперебьёт немец, как тех куропаток. А тут как-то весь полк строят, сам Лелюшенко приехал и давай нам спектакль устраивать – комедию ломать. Со свитой перед нами ходят: «Кто раньше воевал? — спрашивают. — Кто ранен и до сих пор не награжден? Кто был представлен и наград не получил? У кого есть просьбы каки?». А адъютанты всё записывают. Мы стоим и все токо об одном думам, что вот он, последний наш час настаёт. Что всё не просто так, раз сам командушший решил о нас заботу проявить. Щас нас в таку мясорубку кинут, что мало не покажется… А кому помирать-то охота? — до Берлина меньше сотни вёрст осталось… Зачитывают, значит, приказ: «Взять фольварк такой-то». А до него метров семьсот чистого поля заминированного. Да не просто мины, а фугасы по сто-двести килограмм тротила. Как на такой наша «сучка» нарвётся, так сразу в рай без паспорту, саму-то машину по винтикам раскидат… В общем, пошли мы — двадцать семь машин. Рота танков, а остальны все наши. Впереди пять «тридцать четвёрок» с тралами, а мы за имя. Метров триста и прошли всего, а тут немец как даст, так у двух тральщиков аж башни посрывало, а третий так полыхат. Ну, мы чувствуем, что стоять нельзя, всех щас пожгут, и рванули вперёд веером прямо по минам на «авось». Пока до фольварка долетели, почти половина машин на поле осталась, а немец лупит так, што я про себя токо об одном бога молю, чтоб побыстре убили или на фугас нарваться, чтобы энтого кошмара больше не видать… Мы так, — махнул он рукой, — правее фольварка выскакивам, а там позиции немецкие — артиллерия на прямой наводке стоит. И тут вдруг р-раз – развернуло нас и машина встала, но работат. Ору механику: «Вперёд давай!», а он молчит. Мы с Сулёмой выскакивам и к нему, а до немца рукой подать – вот он, совсем рядом, резани по нам из автомата, мы и спеклись. Я люк рванул, гляжу – готов, осколок точно в глаз – мозги из затылка повылетели. Мы с Сулёмой выдёргивам его, бросам, я прыгаю за рычаги и вижу, что фрицы пушку по нам уже доворачивают. Я перву, втору и на них, и давай позиции утюжить — машиной их как клопов давить, токо кровь брыжжит, а сам себе думаю: «Ну, всё! Фольварк взяли, щас пехота подвалит, и мы задачу выполнили!» Гляжу — наши тут же крутятся, немцы бегут. И вдруг как по нам оне дали из всех стволов – ад кромешный, от разрывов неба не видать. И по нам, и по своим! Первый раз, однако, видел, как они по своим врезали. Куды деваться? Я разворачиваюсь и в фольварк. Под каку-то стену толсту кирпичну подлетел, там сад ли чё, ну вроде деревья, редко так. Немцев не видать. Я машину глушу, вылажу, вроде больше не стреляют, тут ишо одна «сучка» к нам жмётся – бах по тормозам. Гляжу — кореш мой — Витька Прибылов выскакиват счастливый, смеётся, вроде дали мы жару немчур?. Ну, пока то да сё, Витька говорит: «Пойду, прошвырнусь по фольварку, пока пехота не подошла». А я свою машину обхожу – чё да как посмотреть. Сзади как глянул… Вроде уж чего токо не видывал, а тут чёть не вырвало – вся корма забита кусками человечьими – одно мясо с костями вперемежку. Главно понимаю, что энто моя работа — я за рычагами сидел. Если б не сам, так, может, и не так…
Старик замолчал и задумался, не ощущая впившегося ему в лоб комара. Сергей поднял руку и молча со скорбным выражением на лице сам даванул его, оставив кровавый следок на пергаментной морщинистой коже.
— Беру палку, начинаю всё отскребать, — как очнувшись, продолжил свой рассказ ветеран. — Сулёма мне помогат и заряжающий тоже. Тут Витька приходит – радостный такой, сапоги показыват хромовы, да хор?ши таки, новы совсем. Садится, свои самошиты скидоват, а энти одевать начинат. А я смотрю на ево и сам про себя думаю: «Зачем он энто делат? Зачем ему энто надо? Зачем он энти сапоги надеват?» А Витька их надел, смеётся, давай цыганочку в их приплясывать, потом берёт свои сапоги и идёт с имя в машину. А я на иво смотрю, глаз оторвать не могу. Токо он в самоходку залазит – «ба-бах» в её снаряд, да видать, точно в бак, и она сразу факелом от авиционного бензину, а в ей полный боекомплект — шестьдесят снарядов – нам же некода было стрелять. Оне как рванут, а я смотрю — чё-та летит и прямо к моим ногам падат. Гляжу, а энто Витькина нога… в новом сапоге. Я стою, на её смотрю – меня как заколодило, а Сулёма за руку дёргат и на «пантеру» показыват, котора из-за угла выходит… Я до сих пор не знаю, как в машину заскочил и самоходку из-под огня вывел. Ничё не вижу — один Витька в глазах и нога евоная… в новом сапоге. Помню токо, как в шлемофоне кто-то из танкистов орёт: «Отходим! Отходим!» Очнулся уже у своих. Никак не могу отойти, трясёт всего – одного Витьку вижу. Мы же с им с самого учебного полка – больше года всё вместе кентовались. Там в одном взводе были и здесь – он командиром на тридцать девятой, а я на тридцать седьмой. И Сулёма наш – нашего прихода. Нас трое к тому всего и осталось из сорока двух, кто с нами прибыл. Он у меня наводчик. Я же сам им был, двенадцать танков сжег, но как командира осколком цепануло, я за его стал, а Сулёма с другой машины ко мне перешёл. «При тебе, — говорит, — буду».
Он вновь замолчал и, сделав передышку, продолжил:
— Ну, в общем, вышли мы тогда с того боя — две «сучки» и три «тридцатьчетвёрки» из двадцати семи, что в атаку двинули. Повылазили из машин все в мыле, грязны как черти, от боя отойти не можем, а тут замполка — майор прибегат, давай нас строить да матом крыть, что мы приказ командующего не выполнили — фольварк не взяли. Давай трибуналом и штрафбатом грозить и приказывает взять фольварк имеющимися силами. Мы стоим, нутром-то понимам, что ему окромя ордена за выполнение приказа ничего на энтом свете не надобно, и мы для него не люди совсем, а токо те, кто ему лишню побрякушку на блюдечке принесут. Ребята из рембата уже сказали, что всё наше полково начальство на кэпэ однем снарядом в расход, а энтот, небось, на кухне в это время ошивался и единственным из комсостава сейчас. Он к нам прикомандированный из академии был, а тут конец войны на горизонте замаячил, и вроде как не проявить себя? Вот он и решил себя показать – нас угробить…
Снова в избушке ненадолго наступила тишина.
— Ну чё делать? Приказ есть приказ – хош ни хош – выполняй. Энтот приказыват: «Доукомплектовать экипажи!» Мне механиком-водителем татарина дают из рембата – Равиля, я его знал. Кода по стакану перед атакой налили, он руку вот так на кружку кладёт: «Не буду пить! – говорит. — Я человек, мол, веруюший и мне перед смертью нельзя». А я сам весь на взводе, а он мне ишо тут это выдаёт! Меня вдруг тако зло взяло: «Нет! – думаю, — паря, ты у меня останешься жить!» Приказываю ему: «Пойдёшь наверх под командование Сулёмы, а я снова за рычаги!» Ему куда деваться? «Есть!»
Дядя Коля опять на время замолчал.
— Тут просто дело тако: механик-водитель из нашей самоходки, случись чего, никода выскочить не успет. У расчёта шансов уцелеть куды больше. Крыши нету. Бывало, миной ли снарядом всю машину разнесёт, а тебя из её выкинет, и живой… Сулёма видит тако дело – понял меня, берёт энту кружку и говорит: «Я тоже, мол, веруюшший, как и ты – мусульманин, и выпью за то, что бы ты долго жил»…
— Пошли в атаку. Две «сучки» и четыре танка – один ишо из ремонта пришел. Я рычаги дёргаю, смотрю — всё поле в дыму машинами нашими горит, а мне от земли глазами не оторваться. Умом-то понимаю, что жизни впереди нету, а жить всё равно охота и главно, ребят самому загубить не хочется. Вот и веду токо по колее, боюсь с неё куда свернуть – на фугас нарваться. И сам стараюсь танками на поле и дымом прикрыться — в створ имя идтить. Тут, иной раз, глядь – наш в колее лежит, рука так и тянется рычаг дёрнуть — обойти его, но подумашь, что иму всё равно теперь, а ребятам наверху не всё равно пока, и прямо через него! Так, кажется, слышишь даже, как он под гусеницей у тебя хлюпнет…
— А немец молчит, как будто его на свете нету! Мол-чит! Но мы же чуем! Чуем! Что он выжидат пока – поближе нас подпускат! Мы же знам, что всю евоную поперёд нас «прошшай родину» мы уже в расход пустили, а он сейчас самоходки подогнал. Прямо шкурой чувствуешь, как ствол «пантеры» тебя ловит! А у её пушка ого-го! Как рябца из «малопульки» — что средний танк, что «сучку» — на километр н?скрось прошибат. И прицел – не чета нашим… Мы уже на середине поля были, кода он врезал по нам. Сразу две «тридцатьчетвёрки», которы предо мной шли, с копыт и загорелись, а я газу и давай крутиться как волчок, чтоб не подставиться. А «сучка», она така шустра была – не то, что танк. Я больше никого своих не вижу, но так вперёд и пру через разрывы. Тут вот он уже – фольварк, рукой дотянись, а в шлемофоне голос: «Коробки! Коробки! Прекратить атаку!» Как прекратить её?! Как? Мне токо одно дано – вперёд! И там «пантеру» в борт, если получится! А энтот всё орёт: «Приказываю вернуться!» Но тут до меня дошло, что это, наверно, кто-то из бригады или из корпуса, поумне того, в полку появился и хочет нас просто спасти. А кого спа-сать? Если я никого живого уже больше не вижу? Тут Сулёма орёт: «Никола! Давай до дома!» А мне страшно! Страшно снова на поле выйти – здесь мы в мёртвой зоне считай, а там снова под дулами!.. Сам-то думаю, хрен с ним я, а ребят жалко. Ладно, думаю! Давай! Разворачиваюсь и взад! Но стр-рашно! Стр-рашно! Кода в атаку в лоб идёшь, оно не так боязно. Там всё вроде видишь и чувствуешь, что и как, а здесь токо одного ждёшь, что вот он в спину ударит! Вот – сейчас ударит! Сей-час!..
— Я уже снова на середине поля был, вдруг как вроде даже вижу, что передний бронещит передо мной прямо раскрыватся – дыбом встаёт и что-то слева в меня летит. И больше ничё не помню…Потом в воронке Сулёма сказал, что болванка как в зад вошла, Равиля с заряжаюшшим аж разорвала и наскрозь с передка вышла. Одно повезло – пожара не было, а так бы я щас здесь с вами не разговаривал…
Теперь он замолчал надолго, опустив глаза и глядя на свои натруженные годами подрагивающие руки. Чуть успокоившись, начал снова выдавать свой рассказ небольшими порциями:
— Очнусь – Сулёма меня ташшит, опять пропаду, вроде, век уж прошел, очнусь – он снова ташшит. Зубами скрипит, но ташшит, а немец шрапнелью над головой, чтоб пехоте ходу не было, и пули токо жужжат, да вкруг нас землю роют... Потом очнулся, лежу на спине, и вдруг бризантный прямо над нами «тр-рах» — токо облачко от него. Чую, меня в руку им зацепило, и Сулёма рядом ойкнул…
— В санбате перед отправкой в себя пришел, ребят спрашиваю: «Где Сулёма! Что? Как?». Оне говорят, он меня через всё поле доташшил, и тот бризантный нас на самом нашем передке поймал. Что у него ранения в ногу и плечо, но не шибко опасные. И что он рядом со мной лежал, но отправили уже. И меня самого тут скоро…
— Всё думал написать куда надо, может, следопытам каким, оне же меня разыскали, чтоб за тот бой втору Славу отдать. Я её, почитай, через тридцать лет получил. Всё думаю: «Написать надо — Сулёму найти, не должон он был с тех ранений помереть!» Но всё думаю потом — попозже обязательно отпишу, но потом забуду ли ишо чё…
— На сорок лет победы меня в Москву на встречу ветеранов зовут. Поеду, думаю, авось Сулёма будет, или разузнаю, может, чё. Приехал. Ну, там всё чинно – гостиница, уважение… А кода частями-то начали собираться, гляжу, а в нашем полку стариков-то почти никого, а главным ветераном заправлят тот, который нас в ту последню атаку бросил… Генерал уже, наград поболе, чем у меня будет… Я на его гляжу, и всех ребят, которы из той атаки не вышли, через его вижу… Он ведь узнал меня сразу, аж в лице поменялся — не думал, видать, меня, ли ишо кого, кто по случайности живым тода остался, встретить. Ажно подбежал ко мне, руки жмёт, чуть их не целует – не знат, как угодить... А меня така тоска взяла, и главно злости на него никакой нет, хоть он ужом и вьётся… Потом мне кажный год на победу открытки слал, да вот уж лет десять как нету – помер, видать… Но то, что слал, однако совесть у его была, и та атака на ём до самой смерти на душе висела…
— А я ведь про Сулёму – Сулеймана Гаджиева всё знаю. Про то, как до войны он был… И про кумыков всё… Селение у его Можалис называлось… в Дагестане. Он так-то такой строгий, от дел не отлыневат, настояшший мужик, ничё лишнего не возьмёт никода, слова иногда из него не выташшишь, а боец хоть куда! Он тоже самоходок да танков пожег… глаз орла кавказского. Целится иногда, целится, у тебя уже нервов нету ждать, кода он спуск даванёт. «Стреляй, — ору. — Стреляй! Га-ад такой! Нас щас самех тут всех!» А он как издеватся бутто – подводит, подводит. «Бах!» — Смотришь – в яблочко. Вот, думаш, нервами крепкий какой! Вот это, думашь, выдержка! А перед атакой иногда убить его хотел…
— Там ведь — перед атакой такая нервенность, что прямо страсть. Дрожь всё тело бьёт, п?том исходишь и бога молишь, чтоб ракета быстре пошла… А у Сулёмы прямо словесный понос какой-то – всё говорит и говорит, всё рассказыват да рассказыват про свою Кумыкию — русски слова со своими путат... А я всегда думаю: «От взять тот ключ и Сулёме по голове им двинуть, чтоб замолчал…»…..
….