Закон тайги



Сладкоежка

(байка)

  О том, что завтра у тёщи день рождения, Вова знал, но сегодня это волновало его меньше всего, поскольку до отъезда в экспедицию оставалось всего два дня, впереди выходные, а дел переделать надо было ещё уйму.
Четвертак на подарок он дал? Дал! Вот пусть они сами и разбираются, что купить-подарить, а его увольте.
На работе пришлось задержаться, и выговора по этому поводу дома не ожидалось – Ирина знала, что к чему, не пиво же он с мужиками в подворотне пил! — но прямо с порога упрёк всё же услышал:...


— Володя! Ну где ты ходишь? Я уже устала ждать!
Понимая, что жена сгорает от нетерпения поведать о чём-то для неё очень важном, он, не торопя события — сама всё расскажет — разделся, умылся и сел ужинать.
— Ты только посмотри, что я купила! – с восхищением и блеском в глазах Ирина торжественно поставила перед ним нечто блестящее: — Правда, красиво?
— Кра-си-во, — протянул Володя, с интересом разглядывая непонятный прибор, представляющий из себя довольно низкий полированный разъемный тридцатисантиметровый диск из светлого металла толщиной несколько сантиметров, украшенный по торцу витиеватым рельефным рисунком, верхняя часть которого имела четыре ручки в виде небольших шаров и свободно вращалась относительно нижней части, являющейся для него опорой. Блеска и красивости у прибора действительно было много, как у бижутерии, но предназначение его было непонятным.
— И что это такое?
— Ну, ты даёшь. Это же тортница! – с укором на несообразительность мужа произнесла Ира и стала рассказывать, где и как она её купила, как она ей сразу понравилась, и она решила испечь мамин любимый торт и на этой тортнице его преподнести.
— Тесто я уже завела, а ты мне поможешь крем взбить, — резюмировала она свой рассказ.

Вскоре пришла их двенадцатилетняя дочь Наташа, вот уже третий день счастливая оттого, что в доме появилась собака, с которой она и ходила гулять, понимая всю мимолётность этого общения, сознавая, что скоро это всё кончится, и собаку увезут. Стараясь как можно больше отдать себя живому существу, она с упоением возилась с ним – в первый же день отмыла, как малое дитя, играла, гуляла, самостоятельно готовила еду и кормила «на убой». Завести же своего кутенка у них возможности не было в силу микроскопичности квартиры, где в двух маленьких комнатках они ютились вчетвером, хотя об охотничьей собаке Володя с сыном Санькой мечтали давно, а Натка была бы рада любой собаке.
Его звали Рой, и он был он справным пятимесячным щенком породы ирландский сеттер. Хозяином щена являлся друг детства Володи — Васька Орлов по прозвищу Птиц, проживающий в своём доме в пригороде, и уже года три как тоже основательно увлечённый охотой.
Птиц мужиком был занятым, заводным и нетерпеливым и, в силу своего характера, непригодным для дрессировки какой-либо живности.
Рой сызмальства жил в прихожей, где постоянно гадил из-за младого возраста и редких прогулок, а убирать за ним было обязанностью Птица, поскольку жена его кроме кошки в доме никого не признавала, а дети, стало быть, пошли в жену. Затем пёс был последовательно переселен в сени, где гадил не меньше, и далее во двор. Вся дрессура Роя к пяти месяцам свелась, в сущности, к тыканью щенка мордой в очередную лужу или кучу с приговариванием: «Нельзя! Нельзя!», и постукиванием по заду ладошкой. Из команд он знал только одну: «На, возьми!», и то лишь потому, что без этого рисковал остаться голодным.
Понимая, что воспитатель он никакой, и в создавшемся положении собаку ничего хорошего не ожидает, Птиц был вынужден отдать её Володе на воспитание, в надежде, что в полевых условиях, рядом с другими собаками, в нём проснётся порода, и из него получится хороший помощник на охоте.
По характеру Рой был этаким бесшабашным пацаном, хорошо всем нам известным, из тех, которые носятся, где хотят, и делают то, что хотят, иногда вдруг удивляя окружающих тем, что иная работа получается у них куда лучше, чем у других, а, бывает, с виду плёвое дело им не даётся.
В общем, стабильности и основательности в его поступках не просматривалось, и оставалось только надеяться, что когда-нибудь он повзрослеет.
В половине двенадцатого, когда дети давно уже угомонились и улеглись спать, торт был готов. Аппетитный, в три толстых коржа, густо обмазанных белоснежным кремом, с шоколадной надписью: «Дорогой бабушке» и цветочком в центре, он был водружён на табурет посреди кухни, поскольку другого места на заваленных посудой столиках в их махонькой кухоньке не нашлось, а перемывать последнюю сил уже не было.
Плотно прикрыв дверь на кухню, предварительно выгнав из неё в коридорчик Роя, в первом уже часу улеглись и родители.

Ирина растолкала мужа примерно через час, сообщив шепотом, что, как ей кажется, из кухни доносятся какие-то звуки.
Прошлёпав босыми ногами на кухню, дверь в которую почему-то была открыта, Вова нащупал в темноте выключатель и зажег свет. Картина, представшая пред ним, была достойна кисти анималиста: перед табуретом с тортом, с радостным выражением на собачьей физиономии, полностью измазанной белым кремом, сидел счастливый Рой и наглым образом, не обращая внимания на присутствующих, облизывался, высовывая свой красный язык и жмурясь от удовольствия.
Вскрикнув дежурное: «Ах ты сволочь!», Вова кинулся к наглецу. Дабы не разбудить детей и соседей, он в два оборота закрутил на морде «сволочи» кухонное полотенце так, чтобы концы его были свободными и, удерживая в левой руке эти концы и загривок собаки, приступил к битию подвернувшимся под свободную правую руку пластиковым мусорным совком.
Зажав тело собаки между ног и утыкая его носом в злополучный торт, устрашающим полушепотом и с таким же выражением на лице приговаривая: «Нельзя! Нельзя!», Володя с упоением хлестал Роя по носу ручкой совка и, перехватываясь, уже самим совком с большей силой — по заднице. Щен, практически лишенный права на движение и выражение эмоций голосом, лишь еле слышно скулил и извивался не хуже змеи, непроизвольно царапая голые ноги истязателя, получая за это удары ещё и по ногам.
Экзекуция продолжалась до тех пор, пока хватало сил экзекутора, после чего жалобно поскуливающая «сволочь» была отпущена и пинком выбита из кухни в коридор.
Торт пострадал не очень. Рой умудрился только тщательно слизать весь крем. Коржи при этом остались целы, и от мужской половины поступило предложение реанимировать торт в том же виде, обмазав его чем-нибудь ещё. Главным аргументом при этом было то, что, «как известно, пасть собаки, куда чище пасти человеков», что «торт получился такой вкусный и жалко обрезать его, и что никто об этом не узнает, если они сами не расскажут».
Женской же половиной предложение и аргументы были категорически отвергнуты со встречным язвительным предложением «сделать из обрезков слоёное пирожное специально для папы, а торт оставить для детей».
Из остатков сметаны и сливочного масла Володя вновь венчиком взбивал крем, а Ирина аккуратно обрезала торт.
Несколько меньших размеров, чем он был ранее, с тоненьким слоем крема и без надписи торт вновь был воздвигнут на тот же табурет. С предложением жены закрыть кухонную дверь покрепче Вова не согласился, сказав, что после такой выволочки пёс на кухню-то больше никогда не зайдёт, а к тортам он у него отбил охотку навсегда.
Какое-то время, лёжа в постели, они ещё вслушивались в тишину ночи и теперь уже редкие всхлипывания-поскуливания Роя, но долго так продолжаться не могло, и сон их поглотил.

Примерно через час Ира вновь растолкала Вову.
Теперь уже на цыпочках он подкрался к кухне и включил свет. Картина была та же, но теперь на торте кроме крема отсутствовал и верхний корж. Пёс, понимая, что застигнут на месте преступления врасплох и на кухне ему деться некуда, смело бросился в ноги человеку, но с возгласом: «Вот гад!» был схвачен за шкирку.
Всё повторилось — полотенце, совок, «Нельзя!» и избиение.
Даже заключительный пинок чем-то напоминал предыдущий.
Лишь экзекуция была по времени длиннее, в силу того, что и цена проступка была куда большей.

Взбивать крем теперь было уже не из чего.
Ира, почти согласившись с первым предложением мужа, теперь уже не обрезала, а рачительно обскоблила торт, который вместо крема облила малиновым вареньем. Теперь уже не торт, а жалкий тортишко вновь был водружен на тот же табурет, но дверь на кухню теперь закрыли со свёрнутой бумажкой, вставленной между дверью и пазом дверного блока. Точно также закрыли и дверь ванной, в которую предварительно был вброшен жалобно поскуливающий Рой.
Ещё на раз проверив крепость запоров и найдя их вполне удовлетворительными, страдальцы в очередной раз отправились спать.

Примерно через час Ира вновь растолкала Вову.
Всё повторилось – цыпочки, свет, бросок собаки в ноги, львояшинский захват, полотенце, совок, «Нельзя!» и избиение.
От торта теперь осталась одна жалкая осьмушка, и экзекуция продолжалась недолго из-за упадка сил экзекутора.
Но на сей раз заключительной фазы – пинка не последовало, а вместо этого Володя отодвинул табурет, ещё удерживая Роя, встал рядом с ним на колени, дотянулся до остатков торта и сунул их собаке под нос. Туда же высыпал и чашку обрезков, предназначавшуюся для «папиного пирожного».
Со словами: «Жри, гад!» и «Чтоб ты подавился!», в большой надежде, что «гад» урок всё-таки усвоил, Вова его отпустил.
А тот, поднял голову, взглянул жалобным взглядом истязателю в глаза, тяжело по-человечьи вздохнул и ...ам …ам …ам, — доел остатки злополучного торта.
Вова поднялся с колен, ни слова не говоря рассмеялся и махнул рукой.
В проёме двери вполголоса хохотала Ирина:
— Ладно, Вовчик. Никудышный из тебя воспитатель. Утром в кулинарии торт купим. Пойдём спать – часик ещё, может, удастся соснуть.
На часах уже был седьмой, а в десять они обещали быть у бабушки.